Идут дни, дождь перестал, сменившись снежными хлопьями. Слуга завел привычку по утрам сообщать Джоан торжественным тоном:

– Хозяина сегодня не ждите. Мне сказали, что он задержится еще на несколько дней. Он поехал в Абердарон, а оттуда в Ирландию, где застрял из-за непогоды.

Джоан, однако, догадывается, что дождаться его не сможет. Она не сможет остаться в этой усадьбе, несмотря на купальню в бане, зеркало, трапезы, огонь в камине. И несмотря на присутствие кузена, такого худенького и хрупкого, в постели. Поставница была права, когда сказала ей: «Поместье твоего дяди – не конец, скорее остановка. Но дальше куда?»

Куда? Джоан столько раз задавала себе этот вопрос. Бегство стало первым шагом в ее жизни. Было так легко повернуться спиной ко всему, что отвергаешь. Но выбрать, куда идти, намного труднее. Что еще сказала ей Поставница?

«Ты смогла уйти, сумеешь и выбрать, в какую сторону двигаться».

Джоан говорит себе, что Провидение рано или поздно укажет ей, куда идти.

Долго ждать ей не приходится. Провидение напоминает о себе неожиданно, как бывает порой, когда уже не осталось никакой надежды. Джоан искала знака в небе, вроде той звезды, что явилась волхвам на Востоке, возвещая пришествие царя иудеев. Провидение же выбрало для нее не звезду, но маленького человечка, явившегося однажды утром в усадьбу Кларенса. День выдался особенно холодный, все утро идет снег, мелкий и густой, как туман, и никто не заметил, как он приехал. Слышна только песня, ее поет веселый голос, но со скрипучими нотками, будто насмехаясь над кем-то. Песня словно летит сама, гонимая ветром. Голос все ближе и ближе. А потом вдруг слуги видят маленького человечка, вынырнувшего из снежной завесы. Он сидит верхом на лошади, крепкой коренастой коняшке, а следом идет другая, изнуренная лошадка постарше, навьюченная тяжелой поклажей.

– Ну наконец-то, а то я думал, никогда не доеду. Боже всемогущий, да ведь кажется, я приближаюсь, а этот дом отступает.

Он здоровается со слугой и с остальными домочадцами. Позже Джоан узнает, что этот маленький человечек по имени Фергюс регулярно доставляет в усадьбу провизию.

– О, но занимаюсь-то я всем понемногу, – отвечает он на вопрос Джоан. – Не только ношу мешки с зерном. Рву зубы, копаю колодцы. А по первому ремеслу, если уж хотите все знать, сударыня, я сапожник.

Джоан не может сдержать изумленного возгласа. Этот человечек – сапожник? Не может быть: у него нет одной руки. Фергюс усмехается в ответ:

– У меня нет одной руки? Ошибаетесь, у меня одна лишняя.

– Что вы хотите сказать?

– Вот и все удивляются. А я не удивляюсь, что все удивляются. Люди недоумевают, как я справляюсь одной рукой. Но оглядитесь вокруг, и что вы увидите? Одноруких с двумя руками. У них есть глаза, а они не видят. У них есть две руки, а они не умеют ими пользоваться. Я-то одной рукой могу разом зашнуровать сандалию и очистить яблоко.

– Вы можете починить башмак одной рукой?

– Милочка моя, между нами будь сказано…

Фергюс бросает взгляд направо, налево и понижает голос:

– Одной рукой я еще не то могу в темноте.

– Не понимаю. О чем вы?

– Я и любовью могу заняться одной рукой.

– Конечно, представляю себе, – улыбается Джоан.

– Нет уж, простите, вы не представляете или представляете не так. Скажу яснее: кабы Бог вернул мне мою жену, я смог бы выполнить свой супружеский долг одной рукой.

Подумав немного, он добавляет:

– Я, пожалуй, мог бы любить ее даже вовсе без рук.

– И ваша супруга была бы удовлетворена?

– Она – не знаю. Я – наверняка.

Джоан думает, что если этот человечек послан ей судьбой, то судьба любит шутить шутки. Она, наверно, тоже насмешница. И, быть может, обманщица. И все же Джоан решает, что это он, Фергюс, ростом в четыре фута и девять дюймов, не больше, и с одной рукой, укажет ей, куда теперь направить свои стопы. Когда Фергюс, уже собираясь уезжать, проверяет сбрую своих лошадей, Джоан спрашивает его:

– Куда вы сейчас поедете? Домой?

– О нет, домой-то не скоро. Мне еще предстоит долгая дорога. Я так часто в разъездах, что уже не знаю, где мой дом. Я серьезно… Однажды я пересек всю страну, чтобы вернуться домой. Ну вот, и представьте себе, дома своего так и не нашел. А хороший был дом.

Фергюс хмурится, погрузившись в воспоминания. Джоан спрашивает себя, существует ли на самом деле этот хороший дом.

– Знаете что, милочка моя? Однажды я набреду на свой дом случайно. И в тот день я смогу навсегда снять сапоги. Какое облегчение. Клянусь вам головой святого Дунстана: я хочу умереть босиком.

Фергюс закрепляет последние ремни. Проверяет поклажу, два больших туго набитых мешка. Своей единственной рукой он касается края шапки.

– Прощайте, милочка моя. Если я приеду через месяц, может быть, еще встречу вас здесь?

– Может быть.

– Буду рад, коли так. Люблю славную компанию, пусть и всего на часок. Прощайте…

– Постойте. Если вам нравится моя компания, возьмите меня с собой.

Фергюс издает короткий смешок, словно бубенчик звякнул на шее мула.

– Вы серьезно? Хотите, чтобы я умчал вас на своем скакуне?

Он звонко шлепает свою лошадь, которая едва вздрагивает.

– Да, Фергюс, да, увезите меня.

– Вы думаете, я могу вас похитить?

– Вы же способны похитить женщину одной рукой?

– Я способен на все. Если нужно. Когда нет другого выхода, открываются все таланты… Вот только господин Кларенс огорчится, если не застанет вас у себя.

– Не важно. Я уезжаю с вами. У вас две лошади, одна для меня.

– Вы говорите о Вильгельме Завоевателе?

Фергюс указывает подбородком на старую вьючную лошадь, согнувшуюся под поклажей.

– Он у меня совсем старик, Вильгельм. Я его люблю, но он может откинуть копыта в любой момент, я вас предупредил. И потом, у меня нет дамского седла. Вам придется приноравливаться. Верхом-то умеете?

Джоан впервые слышит это слово.

– Нет, не думаю.

– А… А куда ехать, знаете?

– Тоже нет.

– А… А знаете, куда надо мне?

– Понятия не имею. Куда вы едете?

Фергюс указывает куда-то пальцем. Пальца не видно в снежной завесе, как будто он указал в белое и холодное небытие.

– В эту сторону, все время прямо, никуда не сворачивая.

– Мне подходит. Поехали. Дайте мне только попрощаться.

* * *

Прощание – обычай прекрасный и необходимый, но прощаться нелегко. Джоан в этом деле еще новичок. Бежать из аббатства – другое дело, там не было и речи о прощании с сестрами. Покинуть Поставницу стоило ей небольшого усилия, и только. Но на этот раз надо найти кузена Джона, где бы он ни прятался, и сообщить ему, что она от него уезжает, вероятно навсегда.

Что сказал ей слуга с близко посаженными глазами в день, когда она пришла сюда?

– Бог мне свидетель, думаешь, он в одном месте, а он уже совсем в другом.

Где же он сейчас? Джоан не находит его у него в комнате, не находит в бане, в сарае, в амбаре. Возможно, у него есть в доме какое-то невидимое и тайное место. Она уже готова уехать, не простившись с ним. Багажа у нее немного, сказать по правде, совсем ничего, то, что на ней, да кое-какие вещички, завязанные в узелок. Она видит в окно, как Фергюс наспех седлает свою вьючную лошадь. Диву дается, до чего ловок человек с одной рукой. Вдруг она чувствует, что за ее спиной кто-то есть, и вздрагивает.

– Прости меня, Джон, – говорит она. – Я не знала, что ты рядом.

– А я не знал, что ты собралась уезжать.

Джоан гладит лицо юноши.

– Мне бы хотелось поблагодарить дядю Кларенса за гостеприимство. Я уезжаю, но я вернусь.

– Что-то мне подсказывает, что ты не вернешься.

– Но мы еще увидимся, правда?

Джоан думает о доме Фергюса. О том, который он надеется найти однажды случайно и которого давно нет на свете. Кузен не верит словам Джоан, и все же он отвечает:

– Конечно, мы увидимся, если Бог даст.

Юноша даже находит в себе силы улыбнуться. Джоан в этот миг понимает, что прощания обязательно несут в себе малую толику лжи. Прощания, думает она, это добрая ложь. Она снова гладит кузена по щеке. Впервые чувствует кончиками пальцев пробивающуюся жесткую щетину. Она никогда не обращала на нее внимания.

– У меня к тебе последняя просьба, кузен.

– Какая же?

– Храни тайну.

– Но… да… конечно.

Она поспешно добавляет:

– Не только тайну наших ночей. Я говорю и о тайне моего визита.

– Все видели тебя здесь.

– Я знаю. Но ты постарайся. Попроси их всех не говорить ни слова. Как будто меня здесь не было.

– Этот последний долг выше моих сил… Но я сделаю, как ты сказала.

Пальцы Джоан ложатся на губы юноши. Они сухие, словно искусанные зимним ветром. Она шепчет едва слышно:

– «Я сплю, а сердце мое бодрствует; вот, голос моего возлюбленного, который стучится: отвори мне, сестра моя, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя! потому что голова моя покрыта росою, кудри мои – ночною влагою»[38].

Помолчав немного, она добавляет:

– «Я скинула хитон мой; как же мне опять надевать его?»[39]

Носовым платком она вытирает его щеки.

– «Я встала, чтобы отпереть возлюбленному моему, и с рук моих капала мирра, и с перстов моих мирра капала на ручки замка».

Уходя, она вкладывает свой носовой платок в руку юноши.

* * *

Джоан говорит себе, что со временем научится расставаться с местами и людьми. Пока же она уходит неловко. Она прощается от всей души, но догадывается, что большая часть этого мира еще остается тайной для нее.

А ведь она думала, что знает этот мир, когда была монахиней, одной из многих. Она пользовалась любым случаем, чтобы узнать что-то новое, например, расспрашивая немногих мужчин, которым позволялось войти в ворота. Джоан всегда ухитрялась попасться им на пути, как устроила это с Сёрлом, плотником. У всех этих незнакомцев, пришедших извне, она выспрашивала новости о мире, оставаясь незамеченной. И мало-помалу с помощью этих обрывочных разговоров решила, что может нарисовать карту мира. Одни говорили ей об узких улочках городов, другие рассказывали про моря и волны. Джоан с трудом представляла себе узкую улочку. И совсем не могла представить волну.

Теперь, уже за стенами, она чувствует себя все такой же несведущей, как будто не сдвинулась с исходной точки. Или почти. Она в пути, она в движении, это, наверно, хороший способ познать страну. Но как быть, когда бесконечная плоская равнина Йоркшира теряется за завесой мелкого снега? Ничего не видно в четырех футах впереди, как будто мир существует только на расстоянии вытянутой руки. Джоан видит только вожжи и холку лошади.

Удивительное дело, это не мешает Фергюсу двигаться резво. Он ловко пришпоривает свою коняшку и скачет вперед, не отклоняясь ни на дюйм.

– Вы уверены, что мы едем в правильном направлении?

– Я уверен, что уверен, и убежден, что убежден, милочка моя. Я же вас предупредил, мы едем туда, все время прямо.

Он снова указывает тощим пальцем в белый туман. Палец похож на куриную лапку. Рахитичный с виду и цвета соломы.

– Ладно, – говорит Джоан, – я вам доверяю.

– В добрый час.

– Но вы можете мне сказать, что находится в конце?

– В конце чего?

– Этой дороги.

– Вероятно, другая дорога. Дороги как сорная трава, они повсюду. Истребишь одну – вырастают десять. Да еще растут во все стороны. Кроме шуток, милочка моя, нам предстоит ехать дня два или три, пока не прибудем по назначению. Надеюсь, седло у вас удобное.

Положа руку на сердце, Джоан ответила бы, что седло совсем неудобное. Она сидит верхом на лошади впервые в жизни и не ожидала, что будет так тряско и так больно. У нее сводит ноги, болит поясница. Хуже всего, что она натерла внутреннюю сторону ляжек до самых сокровенных мест, которые не смогла бы здесь назвать. Особенно Фергюсу, потому что Фергюс мужчина, хоть и странная разновидность мужчины. Джоан неопытна в этих вещах, но догадывается, что этот коротышка, у которого недостает части, совсем не прост. Он, наверно, нечто среднее между человеком и эльфом. Она спрашивает себя, женятся ли эльфы на женщинах, чтобы рождались такие вот создания.

– Вы женаты, Фергюс?

– Моя жена Мора, храни ее Боже, где-то в этих краях. Может быть, в той стороне.

Он показывает пальцем влево. Джоан не знает, на восток или на запад. А может быть, на север. Фергюс добавляет:

– А если не в той стороне, то в этой.

Палец перемещается вправо. Джоан спрашивает:

– Ваша жена так давно вас ждет. Она, наверно, уже потеряла терпение.

– Когда я был молод и она тоже, терпения ей не хватало. Прошли годы, я не знаю, ждет ли она меня еще. Скажу вам больше, в последний раз, когда я ее видел, она отправлялась в Гластонбери с моей левой рукой. Это она унесла ее с собой. Думаю, теперь это ее семья. Она, должно быть, вышколила мою левую руку, чтобы та выполняла работы по дому.

– Вы шутите?

Фергюс не отвечает. Джоан не слышит больше ничего, кроме топота копыт, приглушенного снегом, да свиста ветра под капюшоном. Ей кажется, что Фергюс вот-вот исчезнет в снегу. Проходит час, может быть, два. Джоан слышит голос Фергюса:

– Знаете, моя жена Мора все равно как мой дом. Я непременно встречу ее однажды, случайно.

Проходит еще час. Солнце клонится к закату, но этого почти не видно. Время от времени Джоан различает очертания деревца или постройки, призрачные в снежном тумане. Ей все больнее, потом вдруг легчает. Боли слабеют и исчезают совсем. Теперь Джоан кажется, что она путешествует по миру, который не внутри аббатства, но и не вне его. Мир вне мира, без обетов, без грехов, без ударов кнута, без надзора. Может быть, это и есть Рай – дорога без конца в этих белых потемках. Джоан хотелось бы никогда не покидать этот Рай.

В тот самый момент, когда эта мысль приходит ей в голову, аббатиса приказывает могильщикам откопать ее останки.