Узкоплечий слуга с близко посаженными глазами ведет Джоан по маленькому поместью ее дяди. Еще не придя в себя после двух дней ходьбы, она почти не видит ни хлевов, ни амбаров, ни длинных голых комнат, где горит огонь в камине.

– В отсутствие хозяина жизнь в поместье замедляется. И потом, зима на носу. В это время года мы работаем в доме.

Он показывает ей кухню, баню и, с вежливо-похоронным видом, уборную. Потом провожает в ее комнату.

– Вот, это ваша. Комната молодого хозяина Джона на этом же этаже, подальше. Извольте располагаться.

Джоан не очень понимает, что слуга хочет сказать этим «располагаться». Для Джоан занять комнату значит лечь на простой тюфяк, предварительно прочитав молитвы. Дверь закрывается, и она понимает, что впервые за очень долгое время может по-настоящему расположиться в комнате. Она занимает ее как свою территорию. Ей еще непривычны обрушившиеся так внезапно свобода и роскошь, и она призывает воспоминания детства. Может быть, в них найдется пример для подражания. Какой она была тогда?

Проходит ночь, потом день. Джоан расположилась в своей комнате. Она осмеливается принять участие в трапезах, когда ей сообщают, что стол накрыт. Она решается пойти в баню и стесняется сказать девушке, которая ей прислуживает, что бенедиктинке, как правило, позволено мыться только раз в год. А потом однажды вечером, когда она смотрит в окно на дождь, неожиданно появляется Джон. Джон Лидский, сын Кларенса.

– Простите меня, – говорит она. – Я не знала, что вы здесь.

– Я тоже не знал, что вы у меня. Вы прощены, кузина. Полагаю, и я заслужил прощение.

Джоан видит перед собой юношу, совсем молоденького и очень бледного. Она помнит дядю Кларенса крепким и полнокровным. Наверно, всю кровь семьи он оттянул на себя. Сыновьям ничего не осталось. Робкий юноша пытается заполнить паузу смехом, который сам же находит глупым. Джоан думается, что присутствие женщины его смущает, пусть даже это всего лишь монашка, только что вышедшая из монастыря. Она стоит лицом к окну, делая вид, будто смотрит на дождь. Выжидает минуту. Когда она снова поворачивается к юноше, его уже нет.

Проходит несколько дней. Джоан привыкает к скромной и тихой жизни в доме. Снова зарядил дождь, полевые работы приостановлены, все укрылись под крышей. Джоан предпочла бы открыть мир под золотым солнцем, чем сидеть сиднем у камина. Но она говорит себе, что будет благоразумнее подождать, прежде чем снова отправиться в путь. Лучше пока оставаться невидимой. Завеса дождя как будто нарочно создана, чтобы защитить ее.

Дни идут, юноша появляется и исчезает самым непредсказуемым образом. Единственное место, где Джоан уверена, что не увидит его, – баня. По крайней мере, она полагает, что он не прячется за простыней. Но иногда ей даже хочется найти его за простыней, это нарушило бы тихое однообразие жизни в усадьбе. Когда она встречает его, они перебрасываются парой слов, не больше. Юноша говорит о погоде, о тучах и холоде. Джоан недоумевает: неужели мужчины и женщины вне стен аббатства говорят только о дожде? Это было бы обидно. Это просто никуда не годится. Есть же столько других вещей. Зачем довольствоваться одним дождем? И почему этот молодой человек чего-то так боится? Джоан думала, что страх – удел женщин, которых держат взаперти за высокими стенами аббатства.

Джоан завела привычку купаться. Это, наверно, грех, еще один грех. Излишнее внимание к своему телу, изнеженность, ну и ладно. Однажды, возвращаясь к себе после купанья со сморщенными от воды пальцами, она встречает Джона. Он как будто вынырнул из-за угла коридора.

– Этому дождю не видно конца, – говорит он, несколько раз сглотнув слюну.

Ну нет, на этот раз ты так легко не отделаешься, думает Джоан. Не дав ему времени исчезнуть, она спрашивает:

– Как вы думаете, откуда берется дождь?

Джон озадачен. Он спрашивает себя, знает ли кузина ответ или нет. Хочет ли Джоан оценить его познания или ждет от него разгадки истинной тайны? Джон решает ответить нейтрально, как можно нейтральнее:

– Дождь берется из туч.

– А тучи, откуда они берутся?

– Они в небе.

– Да, но откуда?

– Оттуда, где живут тучи.

– А где это?

Юноша снова глотает слюну. Кажется, глотать слюну для него важное дело. Джоан решает продолжить за него:

– Может быть, Йоркшир и есть то самое место, откуда берутся тучи? Можно подумать, они рождаются здесь. Может быть, их здесь выращивают, как нигде больше? И они проливаются дождем на Йоркшир. Значит, этот дождь берется прямо с наших земель, не так ли?

– Может быть, да…

– Но вот настоящий вопрос: почему Бог сказал «Это хорошо»?

– Почему Бог сказал что?

На этот раз молодой человек так теряется, что забывает глотать слюну.

– Почему Он сказал «Это хорошо»?

– Ну, я думаю, это правда. Бог говорит правду.

– А правда – это хорошо?

– В каком-то смысле.

Джоан замечает, что молодой человек задумался. О, пока еще совсем чуть-чуть, но начало положено. Мысль расцветает в голове Джона Лидского. Приосанившись, он хмурит брови. Джоан продолжает:

– Оба слова во фразе «Это хорошо» важны. Какое важнее?

– Скажем, оба, и «это», и «хорошо».

– Верно. Как ты думаешь, кузен, что значит «это» и что означает «хорошо»?

– «Это» означает мир, а…

Он осекается, боясь ошибиться.

– Я скажу тебе, кузен. Это самая загадочная строчка из всего Священного Писания. Бог поместил ее в самом начале Своей книги. Я скажу тебе больше: и ты, и я, мы оба знаем, что есть хорошо. Мы это знаем как очевидность. Но мы никогда не узнаем, что есть мир.

Она умолкает и держит паузу, чтобы кузен сам прошел путь к выводу. А потом заключает, сказав ему:

– Что есть хорошо – единственное, в чем мы уверены. Эта единственная уверенность позволяет нам жить в мире, который навсегда останется тайной.

– Я никогда об этом не думал, – отвечает Джон, помолчав.

– Никто никогда об этом не думал. Кроме меня.

Джоан понимает, что ее слова прозвучали чересчур высокомерно. Аббатиса сочла бы это грехом. Но аббатиса теперь далеко, по другую сторону стен, и молодая женщина решает, что можно себя простить.

* * *

Джоан спрашивает себя, что ее кузен знает о ней. Сам он ни словом не обмолвился, а она не посмела подступиться с расспросами, боясь нарушить хрупкий лад. Она догадывается, что молодой человек принимает ее в усадьбе как гостью, следуя указаниям отца. Впрочем, дом достаточно большой, чтобы предоставить кров молодой женщине. Но что Кларенс мог сказать сыну? Как он представил Джоан? Должно быть, рассказал о ее родителях, утонувших в водах устья Хамбера. Мог упомянуть о младенце, утонувшем вместе с ними, и о двух других ее братьях, из которых одного скосила болезнь, а второй уехал очень далеко, в Пьемонт, в Италию, чтобы присоединиться к общине бедных братьев. Но сказал ли он, что Джоан – беглая монахиня-бенедиктинка? Нарисовал ли хвалебный портрет свободной женщины, достойной Хильды Отважной? Если так, какими глазами смотрит молодой человек на это странное создание? На монашку, которая в одночасье, ни у кого не спрашивая позволения, нарушает обеты бедности, послушания и целомудрия?

Джон практически ничего не знает о жизни в аббатстве. Ему известно только о высоких стенах, о часах молитвы, о безмолвных трапезах. Знает он и то, что монахини, как и монахи, должны давать пожизненные обеты. Он спрашивает себя, означает ли нарушение этих обетов принятие обетов противоположных, иначе говоря, если нарушен, к примеру, обет целомудрия – значит ли это, что перед Богом дан обет блуда? Еще Джону хотелось бы знать, о чем думала кузина, заговорив об этой столь невинной с виду фразе «Это хорошо». Юноша вдруг осознает: с того дня, когда Джоан спросила его, откуда берутся тучи, он не перестает задаваться вопросами. Лучше даже сказать, что вопросы заполонили его ум роем пчел. Они угнездились в нем. И постоянно жужжат.

Возможно, дядя Кларенс ничего не сказал о Джоан. Обошел молчанием ее бегство и даже ни словом не обмолвился об этом плотнике, сложенном как датский воин, который пришел его предупредить. Верный своим привычкам, он наверняка был немногословен. Просто в одно прекрасное утро, случайно встретив Джона между хлевом и конюшней, в свою очередь предупредил его, что приедет Джоан:

– Это твоя кузина. Ты никогда ее не видел. Она пробудет здесь несколько дней, наш долг оказать ей гостеприимство. Джоан потеряла родителей, никто больше ей не поможет, кроме Бога и меня.

Молодой человек в ответ лишь кивнул. И поспешил все это забыть.

Теперь он лежит на кровати в своей комнате, а вопросы продолжают жужжать. Пчелы обычно засыпают с наступлением ночи. Вопросы же, наоборот, в темноте возбуждаются. Почему? Вот и еще один вопрос добавился ко всем остальным.

Джон смотрит на балки и брусы на потолке, вдыхает запах кровельной соломы, усилившийся от сырости. Он спрашивает себя, справедлива ли наша единственная уверенность в том, что это хорошо. И вправду ли эта единственная уверенность только и позволяет жить в мире, который навсегда останется тайной. Еще он спрашивает себя, вправду ли этот мир такой таинственный, как утверждает кузина, или, наоборот, совсем простой. Простой, как зимняя тыква. Чтобы узнать это, лучше всего опять задать вопрос. Не миру – Джоан. В конце концов, кузина без стеснения спросила его с бухты-барахты, откуда берутся тучи. Назавтра она не преминула задать ему еще вопрос, когда он находился в бане в чем мать родила, а она стояла за дверью. Она спросила его мнения об одном стихе из Песни песней:

– Как по-твоему, кузен, когда написано «поел сотов моих с медом моим», это значит «поел сотов моих с медом моим» или что-то другое?

Джон стучал зубами от холода. Он не смел ответить. Во-первых, он не был уверен, что у него есть ответ, и потом, боялся заговорить дрожащим голосом. После долгого молчания кузина ушла. Он слышал ее удаляющиеся шаги.

Ничто не мешает Джону тоже задавать вопросы. Ничто не мешает ему пойти к кузине в отведенную ей комнату в одном из приделов длинного дома. Он останется за дверью и спросит ее, вправду ли мир – непостижимая тайна или же он, наоборот, обезоруживающе прост.

Джон встает, его босые ноги ступают по ледяному полу. Закутавшись в плащ, он берет свечу и идет по длинной анфиладе к комнате кузины. Приближаясь, он замедляет шаг. Последние ярды преодолеть трудно. Дойдя до двери, Джон дважды стучит кончиками пальцев и шепчет:

– Как по-твоему, кузина, мир есть великая тайна или же он совсем прост?

Джоан не отвечает. Может быть, она тоже стучит зубами от холода? Джон повторяет громче:

– Как по-твоему, кузина, мир есть великая тайна или же он совсем прост?

И добавляет:

– Я принес тебе ответ на вопрос, который ты мне задала. Если написано «поел сотов моих с медом моим», это значит «поел сотов моих с медом моим». Я не думаю, что это может значить что-то другое.

Он замолкает, удивленный собственной дерзостью. Из-за двери вновь никакого ответа. Может быть, он говорил слишком тихо? Или Джоан ответила, но он не услышал ее голоса сквозь толстое дерево двери? Не стоит ли, чтобы удостовериться, войти в комнату и поговорить без препятствий?

Джон тихонько открывает дверь. Входит. К счастью, его кузина не стучит зубами от холода, стоя голая у кровати. Нет, она, должно быть, просто очень крепко спит. Он подходит ближе, со свечой в руке, шаг за шагом, стараясь не разбудить ее. Еще один вопрос добавился к тем, что жужжат в его голове. Почему ты стараешься не разбудить ее, когда тебе очень хочется ее разбудить, чтобы задать ей все твои вопросы?

Еще шаг, и вот он у кровати, так близко, что может коснуться ее. И тут молодой человек замечает, что кровать пуста.

Джон возвращается к себе. Его вопрос о тайне мира останется без ответа нынче ночью. И его ответу на вопрос о сотах с медом тоже придется подождать до завтра или до другого дня. Он идет по длинной анфиладе к своей комнате. Ему хочется прогнать жужжащие вопросы. Интересно, можно ли вопросы окуривать, как окуривают пчел? Вернувшись к себе, он скидывает плащ, и его закоченевшее тело ныряет в постель. Его охватывает страх. В первый момент ему кажется, что под одеяло забрался демон. Но он тут же убеждается, что этот демон – его кузина.

Ее тело теплое. Кузина не успела остыть между своей комнатой и этой постелью. Джон недоумевает, каким чудом они не встретились, когда он шел к ней. Наверно, он прошел мимо и не увидел ее. Все женщины скрытницы, говорят мужчины, – не это ли позволяет им иногда становиться невидимками?

Джон не смеет шевельнуться, лежит неподвижно, как надгробная статуя, вытянувшись в постели. Ему кажется, что его бедро коснулось бока кузины. Он не знает, надо ли за это извиниться. Не знает, надо ли вообще с ней заговорить. Не знает, надо ли вести себя, как будто ничего не случилось. Не знает, есть ли мир великая тайна или же он совсем прост.

* * *

По ощущениям Джоан у кузена еще молоко на губах не обсохло, его пупок влажен, как в день рождения. Заговори она с ним по-французски, назвала бы его damoiseau, что значит юнец, еще ожидающий посвящения в рыцари. Обычно она говорит с ним на родном языке и должна бы называть его эсквайром. Но пока она молчит, ей не нужно называть его ни тем, ни другим именем.

Джон на своей стороне кровати, по-прежнему застывший в неподвижности, слышит рядом чужое дыхание, дыхание молодой женщины. Ему также чудится запах скошенной травы, и он узнает его, это запах кузины. Он думает, что ему хочется увидеть скрытый лик женщин. Для этого ему придется войти в потайную дверь, он это знает. Придется приоткрыть занавеску, потом еще одну, и еще одну. Занавески лягут складками по обе стороны, их все больше, они все глубже. Джон тревожится, он знает, что непременно запутается в этих складках. Как же тогда найти дорогу? Повернуть назад?

Идут часы, и в них нет ни невинности, ни подлинной вины. Это ночь двойного посвящения, робкого и незавершенного. Джоан скажет потом: они с юношей помочили ноги в речке, не осмелившись искупаться целиком, да и не желая этого. Им хватило, чтобы составить представление о воде, ласковой и текущей.

Джоан расскажет еще, что юноша в какой-то момент сумел тронуть неприступное сердце кузины. Вместо того чтобы просвещаться ощупью, он потерялся в глубоком недоумении. Это было приятное недоумение. Он успел, прежде чем уснуть, погладить атласную округлость живота, шерстку маленькой зверушки, лепестки цветка. А потом обнаружил, сам того не желая, удивительную маслянистость то ли бальзама, то ли слез, и что-то вроде второго рта всосало его палец.

Джоан не лежала неподвижно, хоть и открывала для себя неподвижность на новый лад, полную сладости и неги. Она придвинулась наугад, коленом, потом плечом, потом протянула пальцы, большой и указательный, без определенной цели. Позже она еще скажет о кузене: «Его птичка встряхнулась в моей руке, три-четыре раза подряд, каждый раз выпрямляясь». Это длилось несколько секунд. Джоан собрала в руку слезы, совсем другие слезы, и сделала вывод, что наслаждение противоположно грусти, хоть и родственно ей. Меньше минуты спустя она вспомнила цветение каштанов.

И он, и она, не зная, на каком этапе любви прервались, быстро уснули. Они провалились в сон, обнявшись, сплетясь влажными телами.