Джоан снова на дорогах, но на этот раз слабость не спутница ей. Она набралась сил, их хватит, чтобы дойти пешком до поместья Кларенса. Поставница наполнила ее флягу, зачерпнув воды из колодца в глубине неухоженного сада, опутанного кустарником и вереском, заваленного сухими деревьями, голыми сучьями, гниющими ветками, заросшего высокой травой, и сочной, и сорной вперемешку. Джоан удивляется, какая вкусная вода добыта из такого дикого места. Она вспоминает страницу из Библии, из Книги притч: «Спасайся как серна из руки и как птица из руки птицелова»[28]. Она повторяет эти слова, как всего несколько дней назад повторяла указания Сёрла, боясь их забыть.

Шериф графства не зря прозвал Поставницей эту странную старуху – она поставляет самое разное добро всякому, кто попросит. Об этом достаточно хорошо знают в графстве, где она давно стала легендарной фигурой и притчей во языцех.

– Разное добро? Но о каком добре идет речь?

– Всяко-разно, что глотают, зайка. Для тебя – клещевина, чистотел, Иудина трава. И еще кардамон. Потому что тебе нужно было укрепляющее. Тем, кто голоден, я добываю пищу. Для больных добываю лекарства, а тем, кто хочет того или этого, нахожу в моем саду и то, и это. А если не в саду, то в кладовой, в кувшине, в коробе, под пеплом или подвешенным где-то сушиться.

Поставница медлит, и кожа на ее шее колышется. Она продолжает:

– Я поставляю разное добро, но не задаром. Меняю три бутона гвоздики на куриное яйцо, и все довольны.

«Спасайся как серна из руки». Из руки охотника? Поставница – не охотница, она и не думает охотиться ни на мужчин, ни на женщин, проходящих мимо ее дома. А если и охотится, то очень осторожно, как срывают переспелую ягоду, не раздавив ее. Джоан не пришлось спасаться, ей было почти грустно, когда они прощались. К счастью, удивление очень скоро возобладало над грустью. Джоан поняла, что впервые в жизни познала горечь расставания. Даже в день ее прихода в аббатство, когда она вошла в ворота, любопытство было сильнее, чем горе от разлуки с родными. Ей так хотелось осмотреть каждый уголок нового места, что все остальное вылетело из головы. Вылетела и печаль, и страх. Было столько всего нового и неизведанного, даже поджатый рот аббатисы манил. Пришлось дождаться притворной болезни, ставшей подлинной, похорон, бегства, долгого, в несколько дней, сна, чтобы испытать наконец сладкую горечь прощания.

Вот почему она продолжает идти, шаг за шагом, следуя указаниям Поставницы. Они так же точны, как указания Сёрла. Но Джоан, знавшая только дороги в монастыре, с трудом ориентируется на песчаных равнинах Йоркшира. Но сейчас хотя бы прояснилось небо: ни дождя, ни мороси, ни тумана. Под ногами твердая земля, а не колеи, полные воды и грязи. Свет еще ноябрьский, красивый, осенний, как она любит, золотистый свет низкого солнца. Джоан решает, что этот свет послужит ей знаком; этот свет приведет ее в поместье Кларенса. Давая ей мешок с яблоками, горохом, изрядным количеством сушеных ягод, куском сала и твердой, как дерево, лепешкой, Поставница сказала:

– Два дня пути, не больше, и ты будешь на месте, зайка. Но потом?

– Потом?

– Пока дядина усадьба для тебя конец. Это прекрасно, но оказавшись там, на месте, ты поймешь…

– Что я пойму?

– Ты увидишь, что поместье твоего дяди – не конец. Скорее, остановка. Но дальше куда?

– Я не знаю точно.

– Это меня удивляет лишь наполовину. В тебе есть душевная сила. Ты сумела уйти, это уже что-то, у тебя есть время, чтобы выбрать, в какую сторону двигаться.

Когда Джоан удалялась от дома, ей послышался голос Поставницы. А может быть, это вскрикнул гусь или другая птица. Она обернулась. Странная женщина стояла все там же, у своей лачуги, такой же шаткой, как она. Издалека Джоан еще видела ее красное лицо и почти различала глаза. Поставница поднесла обе руки ко рту и что-то крикнула ей. Джоан послышалось: «Время терпит», но, может быть, просто послышалось…

«Спасайся как птица из руки птицелова».

* * *

Два дня пути, Поставница не ошиблась. На рассвете Джоан узнает сельскую усадьбу за оградой, вернее, несколько пристроек, примыкающих к большому дому. Кажется, она даже узнает луг, где Кларенс еще не так давно вопрошал Господа, за что Он наслал на него столько бед. Когда она наконец добирается до дома, устав сильнее, чем думала, один из слуг выходит навстречу вновь прибывшей, чтобы сообщить ей, что господин Кларенс Лидс уехал четыре дня назад. Джоан быстро подсчитывает в уме: три дня в постели у Поставницы, потом еще два дня до полного выздоровления, да еще два дня пути. Она должна была быть здесь неделю назад. Кларенс ждал ее, ему надоело ждать. Он решил, что плотник наврал ему с три короба. Или заключил, что Джоан в конце концов отказалась от своего плана бегства. В тот момент эта мысль его разочаровала. Ему хотелось, чтобы Джоан показала себя достойной Хильды Отважной.

– Хозяин отправился в дальний путь, боюсь, он вернется нескоро.

– Он уехал на континент?

– О нет, не так далеко. Сейчас он в Ковентри.

Джоан представляет себе, как Кларенс бросает вызов морю, чтобы встретиться со своим сыном, Кларенсом-младшим. Все равно что искать одну травинку посреди Западного и Восточного Мидленда. Смерть в пучине вод стала таким проклятьем семьи, что Кларенс предпочитает путешествия по суше. Да и они весьма утомительны и опасны.

У слуги очень близко посаженные глаза. Лицо почти такое же узкое, как у аббатисы или у Мэри. Оно, однако, не настолько суровое, как аббатисино, и не такое ангельское, как личико Мэри. Плечи у него тоже узкие, а уши плотно прижаты к черепу, и Джоан спрашивает себя, не стиснули ли его при рождении в квашне между двумя досками.

– Наш хозяин дал нам указания на случай, если вы придете. Здесь один из его сыновей, младший, Джон. По крайней мере, мы ждем его сегодня или же завтра, как знать? А может быть, он уже где-то здесь, в усадьбе.

У слуги тягучий выговор, приятный на слух и успокаивающий. Он добавляет:

– С ним никогда не знаешь, Бог мне свидетель. Думаешь, он в одном месте, а он уже совсем в другом.

– В таком случае мы с ним созданы, чтобы поладить.

* * *

В иные утра, просыпаясь от звона колоколов к заутрене, я думаю, что пора идти с Джоан и остальными в каминную. Мне кажется, что там по-прежнему горит свеча. Это ненадолго, разумеется. Проснувшись окончательно, я вспоминаю, что время ночных разговоров прошло. На кладбище могила Джоан уже выглядит старым захоронением. Земля на ней высохла, деревянный крест побурел, скоро она зарастет травой. Одного ее ухода хватило, чтобы проделать брешь в календаре.

Аббатиса, например, изменилась. При всем ее равнодушии и суровости, она выглядит огорченной ее отсутствием. Ей не хватает достойного противника. Она скучает по дерзостям Джоан и ее вопросам о Господе. Но это еще не все, аббатиса стала гораздо строже. Она постоянно начеку. Что-то мешает мерному течению времени. Что-то нарушает неукоснительный порядок в аббатстве. И что-то не дает аббатисе спокойно жить. Гарриэт по-прежнему вездесуща и следит за мной. Ее совиная голова поворачивается то вправо, то влево. Потом, злясь, что не находит ничего подозрительного, она уходит надзирать за другими. В то же время аббатиса зачастила к Тальбот, хозяйке кухни. Мы все доверяем Тальбот, да она и не знает ничего о проделках Джоан. Но нам-то известно, как наблюдательна повариха. Возможно ли, что она заметила какую-то деталь, которая наведет аббатису на след?

Через неделю день в день после бегства Джоан, когда большинство сестер собрались в зале капитула, аббатиса начинает собрание чтением Евангелия от Матфея. Голос у нее монотонный и какой-то слабый, как будто он с трудом пробивает себе дорогу. Аббатиса выдерживает паузу сразу после строк:

– «И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя»[29].

Настоятельница, склонившись набок, как будто спит. Она знает четыре Евангелия наизусть, с тех пор как научилась говорить, и ей не надо внимательно слушать. Аббатиса выдерживает вторую паузу, прочитав следующий стих:

– «Когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне»[30].

Пауза длится, и аббатиса захлопывает требник.

– Аминь. Пришло время покаяния и умерщвления плоти. Которая из вас желает поведать собранию о своих прегрешениях?

Ее глаза устремляются на меня. Я опускаю голову, чтобы избежать ее взгляда.

Чуть позже в тот же день Гарриэт сообщает мне, что аббатиса просит меня прийти в ее покои.

– Чтение Евангелия было очень поучительно сегодня, не правда ли? – спрашивает она меня.

– Чтение Евангелия всегда поучительно.

– Тебя, однако, оно, кажется, не научило бояться лжи.

– О чем вы?

– Об этом.

Аббатиса хватает меня за руку, ту, на которой еще остался шрам от раны. Пальцы у аббатисы старушечьи, едва способные перебирать четки. Но мое запястье они сжимают, как тиски.

– Ты по-прежнему утверждаешь, Хелисенда, что это было умерщвление плоти? Ты сама нанесла себе эту рану?

– Да, матушка.

– Чем же?

– Парой ножниц.

– И эти ножницы ты будто бы держала в левой руке, чтобы ранить правую руку? Демон научил тебя лжи, но и лжи он тебя научил плохо. Если бы ты говорила правду, ты ранила бы левую руку ножницами, которые держала в правой.

Я молчу, я хочу молчать как можно дольше.

– Итак, объяснись.

Аббатиса указывает на распятие.

– Ты же не посмеешь во второй раз солгать перед Христом? «Уста его полны проклятия, коварства и лжи; под языком его мучение и пагуба».

– Да, так сказано в Псалтыре.

– Хорошо, Хелисенда, ты знаешь Писание. А теперь скажи мне правду: откуда у тебя эта рана?

– Я порезалась.

– Почему скрыла от меня?

– Мне было стыдно.

– По какой причине монахиня может стыдиться своих ран? Что все это значит?

Это значит шершавое дерево доски гроба. Это значит повозка плотника. Это значит бегство Джоан. Но обо всем этом я должна молчать. Я повторяю про себя: молчать – не значит лгать, умолчание – не ложь. Но я не смею взглянуть на распятого Христа.

– Я тебя слушаю, Хелисенда.

– Смерть Джоан глубоко потрясла меня.

Этого недостаточно, я понимаю. И я падаю на колени, изрядно удивив аббатису.

– Матушка, примите мою исповедь.

– Я тебя слушаю, дочь моя. Покайся с миром.

– В тот день, в день ее смерти, я не могла выбросить из головы ее лицо. Лицо Джоан. И не могла выбросить из головы дурные мысли. Я боялась, что испытываю к ней запретную любовь. Больше, чем любовь сестры к сестре. Эти мысли становились все сильнее и отчетливее, пока я помогала плотнику нести пустой гроб. И тогда, я думаю, Господь послал мне знак. Угол доски разрезал мне руку до крови. Я не солгала вам, говоря об умерщвлении плоти.

Я умолкаю. Спрашиваю себя, надо ли продолжать мою исповедь или этих нескольких слов хватит, чтобы развеять сомнения. Я не поднимаюсь с колен. Ищу в себе силы пролить слезы, но не нахожу. За неимением лучшего выхода, я решаю упасть ничком. Минуту сотрясаюсь от притворных рыданий, после чего аббатиса помогает мне встать.

Очень ласково и с пониманием она отдает распоряжение: десять ударов кнутом. Как будто в утешение мне.