Задача состоит не в том, чтобы увидеть что-то новое, а в том, чтобы подумать что-то новое, видя то же самое, что и все остальные.

Тильда стояла перед зеркалом обнаженной. Впервые за долгое время она не критиковала себя. Она разглядывала свое тело – точнее, то, что от него осталось, – и глубоко ценила увиденное. Риск потерять себя из виду помог ей стать проницательнее. Она вглядывалась в свое лицо и запоминала каждую морщинку, каждую веснушку. Вдруг ее лицо исчезнет? Вдруг она никогда больше его не увидит? За последние несколько месяцев Тильда поняла, что очень хочет знать, как она состарится. Ей всегда были ненавистны признаки старения, но теперь еще ненавистнее была мысль их не увидеть. Каждая новая морщинка была поводом для праздника. Она любила свое лицо.

Тильда всегда любила фотографировать, но теперь, впервые за долгие годы, она испытывала трепет, устанавливая камеру на штатив. Она не просто наслаждалась своим ремеслом, а шла к определенной цели. Искала откровение. Что она пыталась запечатлеть? Что случилось в тот момент, когда она сфотографировала Кэрол, и сможет ли она повторить это с собой?

В первую очередь фото должно быть абсолютно подлинным. За последние годы Тильда привыкла ретушировать следы своего старения на снимках. Разглаживала морщины, приукрашала себя. Довольно. Она больше никогда не будет скрывать свой возраст.

«Чтобы по-настоящему что-то увидеть, нужно находиться здесь и сейчас», – сказала Сельма.

Здесь и сейчас Тильда будет наедине с собой.

– Как я вижу себя и мир вокруг? – спросила она у камеры. – Неужели я потеряла себя из виду? Если да, то как я могу рассчитывать, что меня увидят другие?

В какой момент она перестала смотреть на себя? Смотрела ли она на себя хоть раз, не стремясь раскритиковать? Она столько лет придиралась к морщинкам в уголках глаз, к обвисшей коже, к лишнему весу, который прочно обосновался у нее на талии после сорока. Зачем?

Она запустила таймер и отошла, не позируя, не стремясь найти удачный ракурс. Она хотела выглядеть подлинной, неподдельной. Хотела увидеть себя на свету. Она стояла перед камерой обнаженной – физически, эмоционально и духовно. Стремительно сделав несколько снимков, она притормозила, чтобы их рассмотреть. Ее правая грудь и часть живота расплывались вместе с плечами. Левая нога уже давно исчезла, а теперь растворялась и правая. Ее конечности таяли в воздухе.

И все же она оставалась видимой, едва-едва. Она так долго критиковала свое тело, но теперь, рискуя его потерять, вдруг ощутила к нему глубочайшую привязанность.

Тильда не хотела, чтобы ее тело исчезло.

Что плохого в том, чтобы поправиться или заработать морщины? Такое суровое отношение к себе противоречит истинной сути старения, которая заключается в обретении свободы. Потерять себя из виду – вот настоящая трагедия, а не обвисшая кожа на лице. Тильда опустила камеру и повернулась к зеркалу.

– Не покидай меня, – прошептала она. – Ты нравишься мне больше, чем я предполагала.

Она подошла ближе к своему отражению. Вгляделась в морщинки вокруг глаз и впервые не почувствовала к ним ничего, кроме любви.

– Не уходи. Не исчезай, – повторяла она все громче и громче, пока не закричала на себя саму: – Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я очень тебя люблю…

Следующие десять часов Тильда фотографировала себя, загружала снимки, просматривала, удаляла и начинала заново. Раз за разом она обнажала себя перед камерой. Концентрировалась на видимых частях вместо невидимых. На своем упорстве, смелости, силе. В перерывах она танцевала. Пела. Расслаблялась в ванне с маслами, наслаждаясь шоколадом и вином. Лежала на кровати, кутаясь в атласный халат, и смотрела «Высшее общество», фильм, который обожала, но не пересматривала уже несколько лет. Она накрасила ногти на ногах. Но прежде всего она смотрела в объектив камеры, как в дуло пистолета, понимая, что один-единственный спуск затвора может изменить ее судьбу.

Каждая следующая серия фотографий получалась лучше предыдущей.

Более искренней.

Более подлинной.

Болезненной и прекрасной.

Она поспала пару часов и проснулась отдохнувшей. Приняла душ. Горячая вода ручейками стекала по ее телу, пока Тильда смотрела вниз. Выключив воду, она встала на коврик и снова повернулась к зеркалу. Она так долго стояла на месте, что влага на ее теле начала высыхать. Запотевшее зеркало прояснилось.

Она была прекрасна. И отчетливо это видела. Тильда восхитилась собственной красотой. Как же это чудесно – быть живой, жить человеческой жизнью. Она так долго искала изъяны в настоящем чуде – себе самой.

Почувствовав, что проголодалась, она спустилась на кухню и заказала вьетнамской еды. Когда заказ привезли, она поела в гостиной, обнаженной, с бокалом вина и романтической комедией по телевизору.

Минуло еще несколько часов, и умиротворенную Тильду начало клонить в сон. Еда, вино и наслаждение творческим процессом принесли ей глубокое удовлетворение. Она безмятежно легла в постель и глубоко уснула.

Тильда проснулась рано и в более приподнятом настроении, чем когда-либо за последние годы. А то и за всю жизнь. Она выгуляла Бадди, получив удовольствие от пляжа и теплой погоды, а потом вернулась домой, чтобы помедитировать.

Она села на подушку в гостиной и закрыла глаза. Пенелопа по-прежнему трещала у нее над ухом, но появилось и что-то новое, другая часть ее сознания, то ли вне алгоритмов, то ли над ними, наблюдающая, созерцающая. Эта часть провела Тильду во тьму. Яркая вспышка: она увидела себя, стоящую на кухне, смеющуюся, полную радости и совершенно видимую.

Будущая она, но прямо сейчас.

Тильда потрясенно открыла глаза. В этом видении было все, чего она хотела от жизни, и оно казалось таким реальным.

Тильда вернулась к камере. Она чувствовала, как в ней течет энергия, благодать, нечто божественное. Сложно было вспомнить, когда она в последний раз ощущала такую тягу к творчеству. Тильда полностью сосредоточилась на настоящем.

Она сделала еще несколько снимков и принялась их просматривать, пока не нашла тот, который искала.

Она приблизила фото и рассмотрела внимательнее. Многие части ее тела по-прежнему были невидимы. Однако… она разглядела свой нос.

Тильда побежала в ванную и прижала ладони сначала к зеркалу, потом – к лицу.

Ее нос вернулся. Она прекрасно его видела. Своими собственными глазами.