После смерти Тома в доме поселилась молчаливость Джека. Теперь и родители увидели того неловкого мальчика, знакомого всем остальным. Почти исчезли жизнерадостность и непринужденность. Он не выглядел несчастным, но будто уменьшился в размерах, будто без Тома он не хотел занимать много места.

Единственным, что вдохновляло Джека, что оживляло его, как ничто другое, была музыка. Кэтлин с Сонни заметили это уже давно. Они видели, как он бросал свои дела, когда слышал радио или проигрыватель, как он придвигался к нему ближе и забывал обо всем вокруг, кроме музыки. Поначалу это казалось забавным: шестилетний мальчуган застывал перед крутящейся на проигрывателе пластинкой Лефти Фриззелла и весь обращался в слух.

С годами интерес Джека стал активнее. Он больше не ждал, пока кто-нибудь поставит музыку, а выбирал пластинки самостоятельно. Правда, в те годы выбор в Хамаре был не особо велик. Еще давно Сонни прикупил пластинок десять, может, чуть больше, но с тех пор коллекция особо не пополнялась. Интерес Сонни угас, его вытеснили ежедневные заботы. Изредка он или Кэтлин вспоминали о пластинках и доставали какую-нибудь из конверта, но чаще всего они просто напевали что-нибудь себе под нос, пока работали.

К одиннадцати годам Джек выучил наизусть каждую песню на каждой пластинке у них дома. Он ставил их так много раз, что родителей уже тошнило от этих песен. Иногда вместо проигрывателя он включал радио, но его любимую музыку – ту, которая на пластинках, – было не так легко поймать. Так что Кэтлин, жалея и себя и сына, поспрашивала по друзьям и соседям, и они прислали еще альбомов. Постепенно коллекция росла.

Никто толком не мог вспомнить, когда у Джека впервые появилось желание научиться играть на инструментах. Он настолько болел музыкой, что это шаг казался вполне логичным, и вопрос был очевиден задолго то того, как его задали. Скрипка, хотя ее было довольно легко освоить, совсем не годилась – это уж точно. Джек хотел петь. Хотел играть на гитаре.

Интересы Сонни тоже менялись. Кэтлин очень удивилась, когда он купил себе лодку. На самом деле, он хотел ее очень давно, но ни с кем об этом не заговаривал. Он не смог бы объяснить покупку в финансовом или практическом плане. Он просто хотел. Это безрассудное желание смущало его самого, поэтому он помалкивал о лодке до тех пор, пока не расплатился за нее.

Лодка не была новой, но и не разваливалась на глазах. Ее предыдущий владелец не так давно скончался, но при жизни он заботился о лодке на славу: каждую зиму красил корпус, чинил мелкие повреждения, пока они не переросли во что-то большее. Сонни понимал, что это и вправду очень хорошая лодка: двадцать футов в длину, гладкая и глянцевая, будто шкура тюленя. Он отвез ее к причалу Тресуика и оставил там. Вечерами он частенько ездил к ней, просто чтобы полюбоваться, посидеть внутри и повозиться с ней, притворяясь, будто там полно работы.

В первые месяцы после покупки Сонни иногда снились киты. Целые флотилии китов, стада, стаи. И чему здесь удивляться? Он поменял название лодки с «Мэри Мур» на «Странника» – в честь корабля, на котором в последний раз ходил в Антарктику. Он частенько думал о тех временах. Вспоминал о месяцах, проведенных так далеко на юге, но не с ностальгией или с сожалением, а с любопытством, будто бы тот мужчина – хотя, скорее, юноша, мальчик, о котором он вспоминал, – был кем-то другим, будто он смотрел на него со стороны. То, с чем столкнулся этот мальчик, одновременно и поддерживало, и ужасало его. За китами, которые ему снились, никто не охотился, никто их не разделывал. Они напоминали ему тех, кого он встречал уже годы спустя, – мирных и благодушных. Они казались ему прекрасными компаньонами.

А Кэтлин будто бы попала в тупик. Муж и сын становились ей все более чужими. Между ними расширялся разрыв, и Кэтлин не понимала, как его преодолеть. Как и Сонни, она спасалась от одиночества работой. Все больше времени она проводила за вязальной машиной, чувствуя, как иглы боли прошивают спину от поясницы до плеч. Еще она ездила в гости, как Том раньше, навещала сестру или подругу Лиэнн в Тресуике. Она была общительной женщиной, но жила рядом с двумя молчунами. Бывали дни, когда ни муж, ни сын и вовсе не говорили ей ни слова, и она страстно мечтала не о компании, а о чем-то, во что она могла бы сбежать, о чем-то, что могло бы ее увлечь, как Сонни и Джека.

Дом замолчал. Ни единого звука, кроме треньканья гитары Джека, струн, позвякивающих и гудящих под его мягкими, неторопливыми пальцами. Кэтлин восхищало, с каким упорством Джек взялся за инструмент. Иногда она даже не верила, что это ее сынок возится с гитарой, закусив нижнюю губу и не отрывая глаз от грифа. Кэтлин никому об этом не говорила, но иногда она сидела на полу перед его комнатой и слушала, как рождаются аккорды, как они занимают свое место в мелодии. Непонятно, почему от этих бессвязных звуков ей хотелось плакать, но так оно и было. Кэтлин слушала, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Она не думала ни о чем конкретном. Просто слушала эту неуклюжую музыку за дверью, разделившей ее и сына.

8

«Главное в кантри-музыке, ее ключевая особенность, – думал Джек во внутреннем монологе, переросшем в лекцию – любимое занятие его и многих других одиноких людей (хотя откуда бы ему знать?), – это томление. Тоска по чему-то, когда-то и где-то, по местам, людям и временам, до которых было не добраться. Это волнение перед тем, что может произойти, и сожаление о том, что произошло. Это желание, чтобы все шло по-другому, и незыблемая вера в то, что, хотя сейчас все хорошо, это скоро закончится и проблемы вот-вот нагрянут. Это своего рода зыбкость или, иначе говоря, течение жизни, которое то и дело нарушается то жаждой чего-то, то ностальгией, то сожалением. Это множество других жизней: лучше и проще в прошлом ли, в настоящем или в будущем, которые кажутся певцу райским островом, поблескивающим на горизонте».

Джек вынырнул из мыслей. Чем дальше, тем ему больше нравилась эта идея, и он задумался, не записать ли ее. Он потянулся было за блокнотом, а потом откинулся назад. А зачем записывать? Кому она нужна? Не было никого, с кем бы он мог поделиться, кому было бы интересно, что он хотел сказать, перед кем он мог бы даже подумать о таком. Его уверенность таяла. Да и если разобраться, в его мыслях не было ничего нового. Обо всем этом уже тысячу раз подумали до него. А может, в конечном счете, и все песни были об одних и тех же чувствах, об одних и тех же основных потребностях. В культуре, в которой подавлялись эмоции, только в песнях можно было выразить запретные желания. Так возник стиль кантри, подумал Джек. Так возникло и его творчество.

На самом деле, томление было не только в текстах кантри-песен – оно было и в звучании. Такой была сама музыка – форма, жанр, – она родилась из движения. Вспомните Хэнка Уильямса: скольжение и плач скрипки, слайд-гитару[38]. Вспомните «поющего кондуктора» Джимми Роджерса: его раскатистый йодль. Вспомните слайд пальцами на контрабасе, звенящий тванг[39] на электрогитаре «Телекастер» – и вокальный тванг, вспомните изношенные, надорванные гласные. Наконец вспомните педальную слайд-гитару[40]. Ни один инструмент не зависит так сильно от движения, от перехода одной ноты в другую. И ни один другой звук не ассоциируется так прочно с кантри. Этой музыке противопоказана неподвижность.

Почти всю жизнь Джек провел в одном месте. Кроме пары недель в Глазго сорок лет назад да нескольких отпусков, которые он брал за эти годы, с самого рождения Джек находился здесь, в этом доме, окруженном полями, с горным хребтом над ним. Он никогда не относился к этому одинаково: его взгляд менялся, подобно земле, которую с разных сторон освещает солнце.

По утрам, когда он поднимался на вершину хребта, теперь уже вместе с Лореттой, он даже не мог представить себя где-нибудь еще. Он знал эти места так же хорошо, как свою собственную суть – обе части этого знания были неотделимы друг от друга и сливались в одно. Хамар был его домом. И хотя по бумагам земля ему больше не принадлежала, хотя теперь здесь хозяйничал сосед, где-то глубоко-глубоко внутри она все равно оставалась его собственностью.

В такие дни Джек не чувствовал даже тени томления – по крайней мере в географическом плане. Тоска не гнала его смотреть на горизонт. В этом плане он был вполне всем доволен и невероятно этому рад. Здесь он родился, здесь и умрет – и это его вполне устраивало.

Но он чувствовал сожаление. И ностальгию. Еще он ощущал какую-то запоздалую страсть, для которой не мог подобрать нужных слов. Иногда ему до одури, до подкашивающихся ног хотелось жить другой жизнью, никогда не возвращаться на Шетландские острова, быть смелее, увереннее следовать за своими наивными детскими мечтами, разбить о них голову и принять невозможность их исполнения, а не просто отказаться от них – и от себя, – хотя когда-то подобное казалось ему происками судьбы.

Когда умерли родители, Джек вернулся домой, потому что был обязан: нужно было многое сделать, появиться на церемонии. Но остался он не поэтому. Он просто бы не смог снова броситься навстречу неизвестности. Ему особо некуда было идти, вот он и остался. И это мучительное бездействие положило конец жизни, о которой он когда-то мечтал.

На самом деле, Джек хотел стать певцом. Он бы никому и никогда не признался в этом. Но это было единственное, чего он со всей страстью желал. Или почти единственное.

Джек не очень-то верил, что, будь его родители живы, он бы исполнил свою мечту. Ни на секунду не верил. Он же не совсем идиот. У него был талант, но далекий от блестящего, он вырос на острове в Северной Атлантике за тысячи миль от того места, где зародилась дорогая его сердцу музыка. Он родился абсолютно не там, где нужно, и ему недоставало уверенности, или рвения, или способности преодолеть это препятствие.

Джек Пейтон хотел стать кантри-певцом – тем, чьи стихи и голос с легкостью разбивали бы сердца, чьи песни могли бы утешить и заставить задуматься. Он хотел стоять на сцене, наполнять зал музыкой, видеть, как люди танцуют, улыбаются и утирают слезы, знать, что они покинут зал с его музыкой на устах и с его текстами в мыслях.

Джек хотел всего этого, и иногда, совсем чуть-чуть, давал себе волю и мечтал. Он сбежал – это был порыв отчаяния, он сбежал – его вела искра желания. Но он вернулся домой. Он отпустил себя.

Сорок лет он писал песни, а в них была заключена жизнь, которой не было у Джека. Сочиняя их, он представлял жизнь того человека, которым он никогда не был. В этом сближении было что-то особенное, он чувствовал, что ему повезло, но в то же время в жизни была и боль. И Джек не знал большей боли, чем из-за разделения его и другого, давно сгинувшего Джека.

В течение многих месяцев после того, как он вернулся из Глазго, а родители пропали (скорее всего, утонули), Джек столкнулся со страданием, которому тогда он не мог дать имени. Не мог сказать ничего хорошего. Люди были добры к Джеку. Соседи, друзья его родителей. Они приглядывали за ним, приглашали на обеды, помогали по хозяйству. Они пытались удержать его на плаву. Джек видел их доброту, но она отскакивала от него, как свет отражается от лезвия. Он чувствовал себя непроницаемым. Точнее сказать, не чувствовал. Он просыпался утром, работал, ел, засыпал. Больше ничего. Один день сменялся другим, а он существовал словно только наполовину. Он жил, но не был живым.

А хозяйство разваливалось. Той же осенью Джек продал отцовских ягнят – точнее, уже своих ягнят – и зарезал взрослых овец. Новых покупать не стал. Ближе к зиме Джек не выпустил барана из загона, тот остался там один. Наконец, в отчаянии, баран перепрыгнул через две изгороди и повалил третью, чтобы только добраться, куда ему хотелось. Эндрю-старший с огромным трудом увел животное к себе.

Дела копились. Ремонт требовался все чаще. Еще и во время шторма повредило гараж: с крыши оторвало лист металлочерепицы, он упал на середину дороги, а в крыше еще несколько недель зияла дыра.

Иногда Джеку казалось, что его тело гораздо тяжелее, чем он может поднять. Каждое движение требовало гораздо больше сил, чем у него было. Он не находил утешения. Он был дома, но в то же время крайне далеко от всего, что это слово обозначает. Как будто дрейфовал на волнах, и на воде его удерживал только воздух в легких.

Потерянный. Отчаявшийся. Разбитый.

Джек почти сразу отказался от хозяйства и поля. Оно требовало слишком много заботы – и он не находил в себе этих сил. Он с огромной неохотой шел на поле и делал там только самый минимум. Животные заслуживали лучшего. Земля заслуживала лучшего.

Когда он впервые заговорил о продаже, Эндрю-старший скривился и покачал головой.

– Как пить дать пожалеешь, – сказал он, глядя через дорогу на свои поля. – Годик-другой, и передумаешь. Оно к тебе еще придет.

Эндрю видел, что Сонни трудился на поле не покладая рук, видел, сколько времени и сил было в него вложено. А для Эндрю это значило немало – такой уж он был человек. Имело для него смысл. Его обижало, что Джек бросает все на ветер, продает, будто бы это просто земля, и все. Джек все видел. Но он также видел сочувствие Эндрю, его горе. Он видел его повсюду. Может, сладить с Сонни было не всегда легко, но его смерть, смерть Кэтлин ранила людей. Ошибка, которую не исправить. Рана на теле общества. Люди смотрели на Джека, и им было больно. И он не мог скрыться от этой боли. Иногда ему казалось, что ее источник – он сам.

Эндрю согласился купить землю при условии, что Джек повременит с продажей год. Ему не нужна была земля, более того, он даже не хотел ее покупать, но он также не хотел, чтобы она досталась кому-нибудь другому. Он предлагал все возможные пути отступления, какие только мог придумать, и обещал продать землю обратно по той же цене в любое время в будущем. Но Джек ни разу не пожалел о своем решении. Продажа, хоть и щедро сдобренная виной, когда Джек думал об отце и Томе, по большей мере принесла ему облегчение. Избавившись от земли, он ни разу не захотел ее вернуть. Ему было необходимо – да-да, именно необходимо – жить, не неся ответственность ни за кого и на за что, кроме себя.

Это чувство так никуда и не ушло. Джек прожил жизнь, не отчитываясь ни перед кем, кроме самого себя и своих многочисленных работодателей, ни один из которых никогда не требовал от него больше, чем он мог дать. Без сомнений, это была свободная жизнь. Связей у Джека почти не имелось, обязательств – совсем немного. Эта свобода была необходима, чтобы выжить, чтобы выкарабкаться из ямы, в которую он провалился после смерти родителей. И он всегда оставался благодарен Эндрю за то, что тот дал ему такую возможность.

Но вот свобода… Что ж, Крис Кристофферсон был прав[41].

Джек тогда потерял почти все. Он ушел, оставив себе ровно столько, сколько хватало на жизнь.

Однажды утром (оно было теплее предыдущего, когда с востока пришло резкое похолодание) Джек уже собрался выйти на прогулку, как его окликнули с другой стороны дороги. Повернувшись, он увидел торопливо бегущую к нему Вейлу в красном дождевике. Она заметила, что он на нее смотрит, и помахала. Джек с Лореттой остановились у гаража.

– Разве тебе не нужно быть в школе? – спросил Джек, когда она подошла к нему.

Вейла потянулась погладить Лоретту, но та увернулась, будто бы обидевшись, и скользнула в огород.

– Так только половина седьмого, – сказала Вейла.

Джек готов был поклясться, что она приуменьшила время.

– Мы с Лореттой обычно по утрам гуляем вместе, – сказал он Вейле.

– Знаю. А можно с вами?

– А ты откуда знаешь?

– Мы видели вас дома из окна. Каждый раз видим.

Удивительно, подумал Джек, оказывается, у него была компания, а он и не знал.

– А мы хоть успеем вернуться к твоим урокам?

– Мамочка сказала, что успеем, если поторопимся. Она говорит, что вы обычно гуляете где-то сорок пять минут.

– Ну хорошо, тогда пошли.

Поначалу Вейле нужна была помощь. Она не могла так же легко, как Джек, перелезть через изгородь или проскользнуть под проволокой, как Лоретта. Поэтому Джеку пришлось поднять ее на руки и опустить по другую сторону изгороди. Вейла улыбалась во весь рот.

Лоретта будто бы поняла, что это не обычная прогулка: она бежала перед ними по полю, затем останавливалась и, как дозорный, дожидалась, пока они не догонят. Хотя Лоретта любила компанию Джека, за пределами сада она всегда держалась в нескольких метрах от него и не давалась в руки. Всякий раз, как Вейла пыталась ее поймать, Лоретта бежала быстрее и не позволяла себя коснуться.

– Не обращай на нее внимания, – сказал Джек. – Когда мы гуляем, ей кажется, что она дикая кошка. Такая вся взбалмошная, держится особняком.

– Каким особняком? – переспросила Вейла.

Джек рассмеялся:

– В смысле держится в стороне, как будто знать тебя не знает. Когда мы дома, она только и делает, что лезет обниматься, а тут, на улице, она больше сама по себе.

Вейла обдумывала услышанное:

– Интересно, а у меня получится научить ее любить обниматься на улице?

– Хм, сдается мне, что это не та вещь, которой можно научить кошку. Да и не кажется ли тебе, что ей неплохо иногда побыть хоть где-то дикой?

Очевидно, Вейла осталась при своем мнении, но больше не донимала Лоретту.

Когда они пересекли вторую изгородь у подножия холма – Джек опять перенес Вейлу на руках, – кошечка побежала вперед. Обычно здесь она разворачивалась и шла обратно или иногда сидела и ждала Джека, но вместе с ним она поднималась крайне редко.

Джек и Вейла пошли за ней.

– А тут очень крутая дорога? – спросила Вейла.

– Да не особо. Ты когда-нибудь была здесь? Может, с мамой?

– Неа, – она покачала головой.

Джек поверить в это не мог.

– Ну, это же гора, – добавила она секунду спустя, будто бы это все объясняло.

Джек не стал спорить.

Они пошли его обычным маршрутом, самым быстрым путем наверх, по узкой тропе, вытоптанной самим Джеком в траве и вереске.

На середине пути Вейла остановилась и, сняв дождевик, понесла его под мышкой. Она не выбилась из сил, но тем не менее выглядела немного раздосадованной, будто бы подъем требовал больших усилий, чем она предполагала. Она прислонилась к гранитной глыбе и опустила голову.

– Хочешь, пойдем обратно, – предложил Джек.

Сам он не хотел возвращаться, но на нем лежала ответственность за Вейлу.

Она покачала головой:

– Нет. Но можно взять вас за руку? Вы идете слишком быстро.

Джек задумался, насколько тяжело ей было поспевать за его широкими шагами и как ему даже в голову не пришло замедлиться.

– Прости, – сказал он и протянул ей руку.

Они поднялись на вершину все вместе, втроем, Вейла преувеличенно пыхтела и кряхтела, будто бы только что пробежала марафон. На самом деле у хребта не было четко выраженной вершины, он заканчивался бугристым плато с кучей валунов, заросшим низкой травой, и обрывался к морю. Джек остановился. Вейла и Лоретта тоже замерли.

– Вау, – Вейла протянула слово так, будто надувала пузырь из жвачки.

Она повернулась сначала в одну сторону, затем в другую, разглядывая далекий берег, поля и здания за ними. Ее восторгу не было предела.

– Вон ваш дом, – она указала на Хамар.

– Ага, – сказал Джек.

– А вон мой, – она указала на синее здание за ним.

– Ага, – повторил Джек.

– Да отсюда же все видно.

Джек согласился и с этим. Его порадовало, как у Вейлы захватило дух от этого вида, от нового угла обзора на дом. Джек чувствовал то же самое. Каждое утро он чувствовал то же самое.

Низко над ними пролетел ворон, он смотрел в их сторону, будто бы удивляясь, что кто-то заявился сюда, на его территорию. Он коротко гортанно каркнул и был таков.

– А зачем вы приходите сюда каждый день? – спросила Вейла – она неотрывно смотрела на свой дом.

Джек пожал плечами.

– Не знаю, – сказал он. – Просто по привычке. Наверное, мне нравится за всем приглядывать. Следить, чтобы все было на своих местах. А снизу ничего особо и не увидишь.

Этот ответ убедил Вейлу, но не Джека.

– А можно мы пойдем к морю? – повернувшись в другую сторону, спросила она.

– Дак, кажись, времени нам сегодня не хватит. Мож, в другой день, когда тебе не нужно будет в школу.

– Тогда, может, на этих выходных?

– Давай, – Джек внезапно понял, что его радует мысль о прогулке, и удивился. – Мож, и твоя мама захочет пойти с нами?

Вейла поморщилась:

– Мамочка не любит гулять.

– Ах, вот как. Ну ладно.

Вейла повернулась к нему, пытаясь понять, насколько сейчас подходящий момент, чтобы задать вопрос, который давно ее мучил. Она посмотрела прямо на Джека.

– А почему у вас такие большие брови? – с неподдельным беспокойством спросила она.

Джек поднес два пальца к лицу и коснулся пучка жестких волос над правым глазом. Вопрос показался ему забавным, но он не хотел, чтобы Вейла решила, будто он смеется над ней.

– Просто растут сами по себе, – сказал он. – Когда-то они были такие же маленькие и аккуратные, как у тебя. Но чем старше я становился, тем они были больше.

– А мои тоже будут такими, когда я вырасту?

– Да нет, вряд ли. Если захочешь, ты сможешь их подстричь, прямо как волосы. Мне просто все равно. Они никогда мне не мешали.

Этот ответ убедил Вейлу уже меньше, было видно, что она думает, как задать другой вопрос. Из внутреннего кармана куртки Джек достал часы, они всегда там лежали. Было двенадцать минут девятого. Его вдруг охватила паника.

– Пойдем-ка, – сказал он, прежде чем она успела заговорить. – Нужно срочно спускаться, а то мы оба получим.

Лоретта, словно прекрасно понимая, что сказал Джек, трусцой побежала вниз по склону и вскоре потерялась между камней.

Джек и Вейла пошли следом так быстро, как могли, и на крутых участках девочка хваталась за его руку.

Следующим утром – точнее, через утро – Джек возвращался с прогулки еще более голодным, чем обычно. Заходя в огород, он уже предвкушал, как сварит себе кашу и щедро польет ее сиропом. Отчасти это был его любимый завтрак, но Джек редко его готовил. Так ведь и разлюбить его недолго, думал Джек. Чаще всего он жарил яичницу – вполне себе неплохо, или тосты – тоже хорошо. Но кашу нужно было предвкушать. Ею нужно было наслаждаться. Весь день потом отводился на то, чтобы насладиться послевкусием.

Он задержался около грядок, чтобы полюбоваться на подрастающие стручки фасоли или на шмеля, который кружился над цветами в поисках нектара. Когда он завернул за угол, Лоретта сидела на подоконнике окна гостиной. Этим утром она решила не сопровождать его на прогулке. По всей видимости, у нее были свои планы: как только Джек открыл дверь, она поскакала вниз по дорожке. Ему нравилось, что у нее появились свои секреты, своя жизнь, к которой он не имел ни малейшего отношения. Джек подошел к ней ближе, и Лоретта уткнулась мордочкой в протянутую руку, потерлась щечками о жесткую ладонь. Спустя пару минут, пока ей не надоело, он подхватил ее обеими руками, прямо под передними лапами, и поднял.

Ее тонкое тельце раскачивалось в воздухе, болтались лапы и хвост. Она смиренно приняла это неуважение. С тем же смирением она приняла, что он прижал ее к себе и понес в прихожую. Она перестала мурчать, и с мордочки пропало удовольствие. Но она не вырывалась. Она доверяла Джеку.

Дверь в прихожую была закрыта, и Джек повернул ручку одной рукой, другой все еще прижимая кошечку к плечу. Он поставил ее на пол и открыл вторую дверь, Лоретта скользнула к миске. А Джек поднял с пола прихожей белый конверт.

Следом за кошкой он прошел на кухню. Бросил конверт на стол и отправился за очками в гостиную.

На конверте не было ни штампа, ни адреса – да и почтальон обычно приходил позже. Отправитель написал только имя – крупными аккуратными буквами. Джек сел, открыл конверт и достал почтовую открытку, на лицевой стороне которой была фотография черного дрозда на изгороди. Письмо с обратной стороны было написано дважды. То, что слева, писал ребенок: кривые, неуверенные буквы и несколько ошибок. Справа был перевод, написанный четким взрослым почерком. Он прочитал оба письма, затем перечитал их вновь.

Дорогой Джек! Приглашаем Вас на Ваш день рождения. Он пройдет в нашем доме в пятнадцать часов в следующую субботу. Пожалуйста, скажите, какой торт вы хотите. Мы испечем его для Вас. Вейла.

Джек положил открытку на стол и снял очки, а потом натянул правый рукав рубашки на ладонь, чтобы утереть глаза.