Первое, что случилось в 1969 году (точнее, не первое по счету, но первое, что приходило в голову, когда вспоминали об этом времени) – умер Том.

Первые признаки появились в середине января. Может, Том почувствовал еще раньше, может, он ощущал, как оно прорастает внутри него – но не подавал виду. Может, ему давно было плохо – но он тщательно скрывал. Как-то вечером после ужина Кэтлин заметила, что Том похудел, почти истаял, – а он ответил, что просто устал. «Старею, вот и все дела», – сказал он. Но Том был не таким уж старым. Ему было семьдесят два.

Да и Кэтлин это не убедило. Она начала приглядывать за ним, и скоро стало ясно, что что-то не так. Он ел меньше, чем прежде, иногда прижимал ладонь к животу, будто бы у него болел желудок. Его кожа посерела, и он все чаще уставал. К середине марта, когда его и вправду скрутило, все было почти кончено.

Доктор не был точно уверен в причине, но высказался неутешительно. Поджелудочная железа – таким был его диагноз. Но Том отказался ложиться в больницу. Ему не нужны были анализы или подтверждение. Кажется, тогда он уже понял, что удача не на его стороне. Он попросил только обезболивающее. Три недели, и его не стало.

После смерти Тома Хамар погрузился в траур. Каждый из них – Кэтлин, Сонни и Джек – горевал, но казалось, что мальчик переживал утрату тяжелее всех. Он уже сталкивался со смертью, правда издалека: когда Джеку было шесть, умер его дедушка по отцовской линии. Но сейчас все было по-другому. Том был больше, чем просто человек. Он казался столь же надежным, как поле или гора. Столь же неизменным, как океан. Несколько дней после этого Джек его искал. Он не хотел верить, что такая махина, как Том, могла и вправду исчезнуть, что он не возвратится, как возвращается весна или солнечный луч.

Кэтлин чувствовала почти то же самое. Когда-то Том был просто ее двоюродным дедушкой, но с тех пор все изменилось. Десять лет он занимал важное место в ее повседневной жизни, в ее мыслях. Для Кэтлин Том чаще всего выступал голосом спокойствия и здравого смысла. Она во многом зависела от него. Он облегчал ее жизнь, делал ее светлее. Он помогал растить сына. Теперь, когда Том ушел, Кэтлин будто бы снова осталась одна, будто бы ее бросили на произвол судьбы в собственном браке.

Сонни, как и всегда, не мог точно понять, что же он чувствует. От былой враждебности не осталось и следа. В последнее время Сонни даже начал воспринимать Тома как отца – тем более что его родного отца уже не было в живых. Конечно же, он горевал – но горе пришло к нему мрачным сумбуром, бурлением, словно что-то гнилостное пыталось прорваться наружу. В следующие дни Сонни бродил вокруг поля так, будто бы мог вытоптать боль, стряхнуть ее тяжелой работой. Слезы пришли в полумраке гаража, когда он увидел на верстаке плотницкие инструменты, принадлежавшие Тому, – наточенные и нетронутые.

Второе, что случилось в 1969 году, – пришел свет.

Нет, разумеется, свет был и до этого. Были лампы Тилли[35], они мерцали золотом и воняли парафином, в углу на кухне стояли аккумуляторные лампы, а в последние пять лет электричество, хоть и с перебоями, подавалось от ветрогенератора Лукаса[36], который Том купил у кого-то в Тресуике, когда там из-за электрификации они оказались не нужны. Турбина приносила немало пользы, но работала она только благодаря знаниям и навыкам Тома. Каждые несколько недель (по крайней мере, создавалось такое впечатление) она останавливалась, или лопасти вертелись без толку. И каждый раз Том умудрялся снова ее запускать.

А потом Тома не стало.

Сетевой кабель пустили вдоль главной дороги еще в 1963 году, но Сонни отказался платить и подключать дом к общей сети. Нам и так неплохо, говорил он. Все лучше, чем зависеть от этого их Гидроэлектрического совета[37]. Только попадешь в их сети… И он замолкал, а над семьей повисала смутная угроза.

Но, когда спустя месяц после смерти Тома турбина вновь остановилась и долгие озлобленные попытки Сонни запустить ее не увенчались успехом, он передумал. Они нашли деньги, и в доме провели электричество. В виде тонкого кабеля в Хамар пришло само будущее.

Какая же это чудесная вещь, думала Кэтлин в первые месяцы, как электричество заработало без перебоев, просто нажимать на выключатель и знать наверняка (или почти наверняка), что лампочка загорится. Электрическая мощность – какие значительные слова. И ощущались они так же – мощно. Больше никакой зависимости от милости ветра или их технической неосведомленности. То, в чем они нуждались, пришло к ним без усилий. Без препятствий. И это было потрясающе. Иногда Кэтлин, широко улыбаясь, стояла около выключателя и щелкала. Включить – выключить, включить – выключить. Она поглядывала на Джека и с удивлением качала головой. Мир и вправду стал другим.

Сонни так и не избавился от своего скепсиса. По крайней мере не сразу. Он ценил независимость семьи, ее способность полагаться только на себя и соседей. Сонни был упрямцем, да, но глупцом он не был. И он понимал, что эту волну долго не сдержать. И никаких сомнений, что, поднимаясь, она захватит их. Всех и каждого. Электричество принесло в Хамар радость и легкость. И вскоре единственным, что тревожило Сонни, была цена.

Но в тот год его тревожило не только это. Другим поводом для беспокойства стало завещание Тома. С самого начала Кэтлин и Сонни понимали, что после смерти Тома дом и поле достанутся им. Том сразу так и сказал. Но они всегда думали, что он завещает имущество им обоим или даже Джеку на их попечении (как им казалось все чаще в последнее время) – такой сильной была привязанность Тома к мальчику. Но они ошиблись. Когда завещание вскрыли, оказалось, что все унаследовала одна Кэтлин.

Кажется, перемены в их семье были ничтожными. Почти равными нулю. Но на Сонни завещание произвело особое впечатление – он ощутил это остро, но не мог облечь в слова. Десять лет он прожил в доме, который принадлежал Тому. Теперь дом принадлежал его жене. А Сонни так и остался заезжим гостем. Он расширил дом, вложив в него свои сбережения и силы, но его имя так и не внесли в документы. Сначала это отзывалось в нем болью, но потом боль стала бесцельным и невыразимым гневом. Он из кожи вон лез, работая в поле, но на бумаге у него так ничего и не было. И самому Сонни, и домочадцам невозможно было понять, из чего в те дни состояло его дурное настроение. Сколько в нем было горя? Сколько обиды? А сколько места занимала гноящаяся застарелая досада? Со стороны казалось, будто еще чуть-чуть – и от него повалит дым, и жена с сыном старались держаться от него подальше.

Впервые за все время, проведенное вместе, Сонни и Кэтлин учились жить как пара. Сейчас их брак был таким, каким он никогда не был прежде. Никакой возможности сбежать друг от друга, никакой передышки. В этом доме Том был островком спокойствия. И после его смерти дела шли не так гладко.

Первая крупная ссора произошла из-за вещей, которые остались от Тома: двух крупных сундуков в углу гостиной. Первый почти полностью был забит его одеждой вместе с памятными мелочами: фотографией его родителей, старыми письмами, личными документами, наручными часами, которые он никогда не носил. А во втором, запертом на замок, лежала одежда его жены и дочери и Библия в черном кожаном переплете. От одежды тянуло затхлостью, почти сыростью. Сундук не открывали долгие годы.

– Нам этот хлам не нужен, – сказал Сонни, когда они заглянули внутрь. – Нет, ну хошь, сундуки оставь, а все остальное… – и он покачал головой.

Если бы он дал Кэтлин немного больше времени, она бы согласилась. Ведь, на самом деле, он был прав. Им ничего не нужно было из этого сундука, но дело было совсем в другом. Так было неправильно, недопустимо. Могила Тома еще не заросла травой, а ее муж уже выбрасывал все, что ему не нужно.

– Да бога ради, – завелась она, – отстань ты от его вещей.

– Так это больше не его вещи, – сказал Сонни. – Теперь это твои вещи.

В этих словах слышалась боль, но Кэтлин даже и не думала, что она была настолько острой. И Кэтлин сказала ему в тон:

– Верно. Это мои вещи, и я говорю тебе, что мы их не тронем. По крайней мере, пока.

Сонни с бешенством посмотрел на жену. Он с силой хлопнул крышкой сундука, так, что металлические защелки грохнули, будто цепи, развернулся и вышел из комнаты.

Кэтлин опустилась на колени перед сундуком. От частых прикосновений старые доски на крышке стали мягкими и гладкими. Она понимала, что сейчас жизнь потребует от нее гораздо большего, чем раньше. Бурям, бушевавшим в душе Сонни, было легче уступить, чем просто переждать их. Она откинула крышку, вытащила одну за одной вещи, потирая их большим и указательным пальцами. Одежда была неброской, но добротной, запахи девочки и женщины, которые когда-то носили эти вещи, давно выветрились. Она аккуратно сложила их на полу, рядом положила Библию. Сундук опустел – внутри него бледная необработанная древесина казалась слишком яркой – будто бы ненастоящей. Кэтлин сидела у сундука, положив на него руки, и думала о том, как сильно им будет не хватать Тома и каким пустым без него стал дом.

7

Джек так никогда и не узнал, кто подбросил Лоретту ему на крыльцо. Откуда она взялась, осталось загадкой. Он иногда задавался этим вопросом. Но сейчас на ее появление смотрел не как на шутку, а как на подарок. И с каждым днем был все больше благодарен.

Когда стало ясно, что кошечка не собирается сбегать, что воспринимает Хамар как свой законный дом, Джек начал выпускать ее на улицу. Лоретта, в свою очередь, быстро поняла, как показать, чего она хочет. Когда ей нужно было наружу, она садилась в прихожей и мяукала или царапала коврик у двери. Когда обратно в дом, запрыгивала на подоконник окна гостиной и заглядывала внутрь, вертя головой, как сова. Если Джек был там, она мяукала до тех пор, пока он ее не замечал. Если его не было в комнате, она шла к другому окну.

И хотя Джек с удовольствием наблюдал, как она бесится снаружи, крадется, скачет, выгнув спину дугой, и ловит что-то, он задумывался, не слишком ли новообретенная свобода вскружила ей голову. Иногда она без конца сновала то на улицу, то домой. Однажды Джек только-только закрыл за ней дверь, как она уже сидела на подоконнике и умоляла впустить. Он выругался, засмеялся и пошел открывать.

Еще Джек понял, что даже снаружи Лоретта не любила оставаться одна. Днем она со скамейки наблюдала, как Джек возится в огороде, или с высоко поднятым, как перископ, хвостом кралась между грядок, выслеживая кого-то.

А по утрам, когда Джек отправлялся на прогулку, она бежала с ним рядом, но редко отходила далеко от дома. За изгородью рядом с домом она начинала нервничать от овец в поле, от того, что практически негде спрятаться. В первое утро она прошла с ним по траве метров десять, а затем бросилась обратно – только пятки засверкали. На следующее она прошла метров на десять больше. К концу недели она проводила его до подножия хребта – туда, где рос жесткий кустарник и из земли торчали широкие гранитные глыбы. Она остановилась, посмотрела сначала в одну сторону, потом в другую, будто бы путь наверх был для нее непреодолимым препятствием. Когда Джек начал подниматься по тропинке на гору, она немного поволновалась, мяукнула несколько раз, затем развернулась и пошла обратно к изгороди через поле, прямо на юг, держась как можно ближе к проволочной ограде, готовая к любым воображаемым опасностям.

Когда Джек возвращался с прогулки, она встречала его или на подоконнике, или у входной двери с особым выражением на мордочке, которое Джек расшифровывал либо как жгучую обиду, либо как сильнейшее недовольство.

– Да ладно тебе, – говорил Джек. – Пошли лучше завтракать.

Вейла приходила к ним не каждый день.

– Мамочка говорит, не надо надоедать, – однажды призналась она.

Но, если честно, она и не надоедала.

Если, когда появлялась Вейла, Лоретта была снаружи, то они и вовсе не пересекались с Джеком. Ее присутствие выдавали лишь восторженный визг или сюсюканье с котенком, которые слышались за окном.

Если Лоретта была внутри, Вейла потихоньку стучалась – как ее научил Джек – и заходила внутрь; она сразу же находила кошечку и играла с ней минут десять-пятнадцать, а потом возвращалась домой. Кажется, Лоретте нравились визиты Вейлы – да и Джеку тоже. Он покупал в магазине фруктовый сок, чтобы было что предложить, кроме воды. Кроме того, он запасался печеньем.

Перед уходом Вейла обычно немного болтала с Джеком. Рассказывала о своем дне, о подружках из школы, или говорила что-то о кошечке, с чем Джек не мог не согласиться. Однажды она заявила: «Лоретта такая особенная из-за белой лапки». Вейла была права. И вправду особенная.

Дома большую часть времени кошечка просто спала. Это удавалось ей лучше всего. К тому же она облюбовала гораздо больше мест для сна. Например, ее можно было обнаружить на спинке дивана, где она вытягивалась, как лисья горжетка, положив подбородок на передние лапки. Или ее можно было обнаружить в коробке, в которой ее принесли, – сейчас коробка стояла во второй спальне. Или перед камином на коврике из овчины: она запускала коготки в спутанную шерсть и переворачивалась на спину в бессознательном удовольствии. Еще ее можно было обнаружить ровно посередине кровати Джека, где она сворачивалась в клубок, как пушистый водоворот. Или на коленях Джека, пока он слушал музыку. Она укладывалась калачиком, положив голову на лапы, и мурлыкала так громко, что Джеку приходилось прибавлять громкость на стерео. А если Джек по привычке принимался постукивать рукой по ноге в такт песне, Лоретта приоткрывала один глаз и смотрела на него, будто бы говоря: «Ты, что, не видишь, что я тут отдыхаю? Неужели у кошки не может быть хоть одной минуты покоя в собственном доме?» Он переставал постукивать, и Лоретта снова засыпала.

Ее можно было обнаружить где угодно – однажды даже в стиральной машине, после того, как Джек закинул туда полотенце. Когда спустя час он вернулся со стопкой грязного белья, Лоретта, зевая, как дракон у входа в пещеру, выползла из машины. Джек сначала закричал от испуга, а потом разволновался из-за того, что могло произойти, если бы Лоретта осталась в машине.

К тому моменту большую часть удовольствия и развлечения Джек получал именно от Лоретты, спящей или бодрствующей. Он почти позабыл, какой была жизнь до нее.

Над дверью звякнул колокольчик, и из-под прилавка, будто бы чертик из табакерки в замедленном действии, показалась Вайна. Джек внимательно на нее посмотрел.

– Просто шнурки завязывала, – сказала Вайна. – А там пока разогнешься…

Насколько помнил Джек, Вайна всегда ходила по магазину в резиновых тапочках. В таких, с дырками сверху.

– Захотелось чего-нить новенького, – сказала она, когда Джек упомянул тапочки. – Правда уже жалею.

– Вот тебе и урок, – сказал Джек.

– Какой урок? Про обувь или перемены?

– Вообще без понятия, – сказал Джек. – Наверное, ни про то и ни про другое.

– Да ты мудрец, Джеки.

Джек ухмыльнулся, пожал плечами и взял корзинку для продуктов. Первым делом он направился к холодильникам.

– Слышала, у тебя завелась подружка, – крикнула Вайна, когда Джек доставал молоко.

Он проверил срок годности и взял другую упаковку.

– О ком это ты? – спросил Джек, не поднимая глаз.

– О Вейле, – ответила Вайна. – На неделе заходила ее мама, рассказала, что вы буквально не разлей вода.

Джек снова посмотрел в холодильник. Ему нужны был горошек и замороженная морковь.

– Это вряд ли, – сказал он. – Чаще всего она даже не знает, что я дома. Она дружит с кошкой.

Только в разговорах с Вейлой Джек называл Лоретту по имени.

– А Сара сказала мне совсем другое, – продолжала Вайна. – Она сказала, что девчушка прибегает домой с кучей новостей: об огороде, о доме. Слышала, ты даже ей пел. Это уж совсем редкость.

На самом деле ничего такого не было. Просто однажды Вейла зашла в дом, когда он пел, а он не услышал ее шагов. Она замерла за креслом и слушала до самого конца – правда, потом ее аплодисменты чуть не довели его до инфаркта. От смущения тогда его щеки запылали алым.

– Ну, я рада, что вы поладили. У ее, поди, непростые времена сейчас: отец от их ушел. А, мож, очень даже и неплохо, что она проводит время с кем-нить, кроме матери.

В словах Вайны было над чем поразмыслить, и Джек на некоторое время замолчал. Он представил грустную Вейлу, и его вдруг пронзила острая боль. Ему не хотелось видеть ее такой.

– Славная девчушка, – только и сказал он.

Вайна кивнула, на том они и разошлись.

По пути домой, с двумя пакетами на заднем сиденье, Джек решил заехать к Саре. Он свернул на свою дорогу и остановился рядом с ее забором. Он не до конца понимал, что именно собирается сказать, но после беседы в магазине точно понял, что им давным-давно пора было поговорить. Давным-давно пора спросить, устраивает ли Сару, что Вейла приходит к нему домой. Давным-давно пора проверить, правду ли ему сказала Вейла.

Джек захлопнул дверь машины и, закрыв за собой калитку, поднялся по ступенькам. Он постучал в дверь – никто не ответил, он постучал вновь.

Он уже был готов пойти обратно, как на пороге возникла Сара в рабочей одежде, вся перепачканная краской.

– Прости, – сказала она, запыхавшись, – была наверху, красила гостевую комнату. Пока слезешь со стремянки… Да так, чтобы ничего не запачкать, – она рассмеялась. – В общем, прости, что так долго.

– Ничего, – ответил Джек. – Миленький цвет.

Он указал на бирюзовый мазок у нее на левой ладони.

Она улыбнулась.

– Да, пожалуй. Очень… успокаивает? Не знаю. Если честно, мне просто хотелось чего-нибудь нового. Еще стены эти, такие белые и скучные… Руки чесались хоть что-нибудь поменять, а с этой комнаты начать было проще всего.

Джек медленно кивнул. Он раздумывал, с чего лучше начать беседу, но не до конца понимал, что вообще нужно сказать.

Сара пришла ему на помощь.

– На самом деле я сама все хотела зайти к тебе поговорить, – сказала она, отступая в сторону. – Давай проходи.

Она исчезла еще до того, как Джек успел возразить, так что он разулся на террасе и пошел за ней следом.

В просторной прихожей было полно фотографий: на большинстве из них была Вейла, еще совсем маленькая, а кое-где висели пейзажи. Некоторые он узнал, некоторые – нет. Слева оказалась кухня, совмещенная со столовой; зайдя туда, Джек сразу же заметил легкий беспорядок, придававший комнате жилой уют. Но тут его внимание привлекли огромные окна, выходившие на поля рядом с главной дорогой. Отсюда виднелась и поблескивающая полоска океана на юго-востоке, и Джек даже пожалел, что вид из окон Хамара куда хуже.

– Хочешь чего-нибудь? Чаю, кофе, воды, сока? – Сара жестом указала на стул за обеденным столом, а затем, не дожидаясь ответа, продолжила: – Так вот, я сама все собиралась зайти сказать спасибо. И извиниться. Я не хотела, чтобы Вейла так тебе навязывалась. Мне казалось, сходит пару раз посмотреть на кошечку и забудет о ней. Я и подумать не могла… – она виновато пожала плечами. – Кажется, она к ней привязалась.

– Вот уж точно, от кошки-то она в восторге.

– Ты ей тоже очень даже нравишься.

Джек покраснел и что-то пробурчал.

– А о чем ты хотел со мной поговорить? – спросила Сара. – Я тебе даже слова вставить не дала.

– Дак о том же.

– Ох, господи! Послушай, – она положила руки на стол, – не переживай. Я скажу ей, чтобы больше не приходила. Это совсем не проблема. Она довольно назойливая особа, уж я-то знаю, и если ты не привык к детям… – она поморщилась. – Я, если честно, не знаю, как ты относишься к детям, но просто подумала…

– Ничего, – сказал Джек. – Все хорошо. Дак я что сказать-то хотел…

– Наверное, надо было пойти на уступку и взять котенка, – продолжала Сара. – По правде говоря, я просто упрямлюсь. Если раз сказала «нет», то как будто бы должна стоять на своем. Но она так старается и, по-моему, прекрасно бы справилась с котенком. Я просто думала…

В этот раз Джек прервал ее:

– Я что сказать-то хотел… Пущай приходит. Ведет она себя как паинька. И кошке внимание нужно. Я просто спросить хотел, как ты к этому относишься. Мы ж раньше о ей не говорили, вот и подумал, мож, надо.

Джек все еще не до конца понимал, что нужно обсудить, но точно знал, что пускать дело на самотек не следует.

– Слава богу! – Сара прижала руку к груди. – Я тут стою и болтаю, но, по-моему, запрети я ей к тебе ходить, она бы меня не простила, – Сара засмеялась. – Знаешь, она очень ранимая.

– Славная девчушка, – во второй раз за утро сказал Джек.

– Спасибо! Да, да, она такая. Но я прошу тебя, если она будет действовать тебе на нервы или приходить слишком часто, просто скажи мне, я немного ее угомоню. И не стесняйся сам ее выпроваживать, если что. Она тебя послушается.

– То есть ты, что ли, не против, чтобы она приходила?

– Против? Ты что, нет, конечно! Я люблю дочку больше всех на свете, но никогда не откажусь отдохнуть от нее час-другой. Знаешь, когда Гэри ушел, растить ее стало гораздо… труднее.

Джек кивнул. Тут не поспоришь.

– Так вот, я очень рада, что ей теперь есть к кому ходить в гости. К кому-то, кто рад ее видеть.

– К кому-то… безобидному, – сказал Джек.

Сара уставилась на него и вдруг в ужасе прижала ладони к щекам:

– Это она тебе так сказала? Прости, пожалуйста. Дети иногда… Господи, как неловко!

Ее лицо пылало.

Джек помучил Сару еще немного и улыбнулся:

– Небось могла и похуже назвать.

Он хохотнул, и она тоже рассмеялась.

– Кажется, кое-кого сегодня ждет серьезный разговор, – сказала Сара, – о том, что можно и нельзя рассказывать другим людям.

– Она славная девчушка, – в третий раз повторил Джек.

Все еще красная от стыда, Сара вновь спросила Джека, не хочет ли он чего-нибудь. На этот раз он кивнул:

– От чая я бы не отказался.

Пока Сара набирала воду в чайник и доставала чашки, Джеку пришло в голову, что, может быть, Саре одиноко. И тяжело, подумал Джек. Очень тяжело.

Когда он вернулся домой перед ланчем, Вейла была в огороде: она размахивала в воздухе веревочкой, а кошка подпрыгивала, пытаясь поймать конец. Он некоторое время наблюдал за ними из машины и смеялся.

Джеку всегда неплохо удавалось следить за домом и огородом. После беседы с Сарой он вдруг вспомнил, что не красил ни фасад, ни комнаты уже лет десять, не меньше, и это было заметно. С другими же домашними делами, ремонтом или проверкой оборудования, таких проблем не возникало.

Некоторые из этих дел ему даже нравились, или, по крайней мере, их можно было терпеть без особых усилий – и Джек старался приниматься за них по мере необходимости, не откладывая в долгий ящик. Он понимал, что, если избегать домашних дел, они будут расти как снежный ком. Никаких списков он не вел – даже у себя в голове. Прожив здесь всю жизнь, он просто понимал, чем и когда нужно заняться.

Из всех этих дел – если считать только те, которые можно запланировать, а не внезапные случайные поломки, с которыми иногда нужна была помощь, – меньше всего Джеку нравилось каждый год ремонтировать грунтовку, ведущую от главной дороги к его дому.

Ее проложил еще Том, двоюродный дедушка его матери; Джек до сих пор его помнил: хотя Тома уже полвека не было на свете, он ощущал его незримое присутствие. До пятидесятых годов, когда Том занялся дорогой, здесь были только колеи, полные грязи. В какой-то момент, в конце семидесятых, местный совет предложил вывести эту дорогу из частного владения и заасфальтировать ее по-человечески, но Сонни, гордый старый осел, послал их по матушке. Дорога осталась в том же виде, и зимние дожди размывали и расширяли ямки и колеи, так что ближе к весне, спускаясь от дома вниз, машина Джека то и дело подпрыгивала на ухабах.

Поэтому каждое лето без лишних разговоров Эндрю-младший приезжал на грузовике и вываливал у стены гаража огромную кучу щебня. Когда-то они договорились, что Эндрю платит за щебень, а Джек засыпает ямы на дороге. Тогда это казалось честной сделкой – собственно, Джека устраивала любая возможность сэкономить. Правда теперь он был уже не так молод и для работы требовалось гораздо больше усилий и времени, а потому он начал задумываться, не стоит ли пересмотреть их сделку.

Гора щебня уже несколько дней лежала у гаража. Несколько сухих дней – самое то для работы. Но у Джека находились дела поинтереснее, так что каждое утро, направляясь на прогулку, он оглядывал кучу, вздыхал и обещал себе, что скоро возьмется за дорогу. В какой-нибудь другой день.

Что ж, этот день настал.

Оделся он соответствующе: комбинезон, ботинки с металлическим носком и даже шляпа, чтобы плешь не обгорела на солнце. Он вытащил тачку из гаража и, мучаясь от одной только мысли о работе, принялся за дело. Задача была простая – засыпать щебень в ямы: то есть сначала в тачку, а затем с горкой в каждую выбоину, чтобы потом утрамбовать катком, который тоже предоставлял Эндрю. Но чем дальше Джек отходил от гаража, тем тяжелее ему становилось.

Первой заболела спина – заныло в районе поясницы, и с каждым часом боль, подобно плесени на стене, ползла все выше. К полудню болели руки, плечи и, кажется, шея – сказать точнее было затруднительно, поскольку боль ощущалась везде.

К этому времени он залатал две трети дороги. Раньше Джек справлялся со всей работой – засыпанием щебня и трамбовкой – за один день. А теперь времени нужно было больше. В один день он засыпал ямы, в другой трамбовал. Однако впервые в этом году он подумывал все бросить, даже не дойдя до трамбовки. Он посмотрел на часы, на незалатаную часть дороги, на пустую тачку, оглянулся на значительно уменьшившуюся гору щебня у гаража.

Так, все, перерыв.

Джек понимал, что стоило бы пойти домой, налить воды и присесть на минуточку, а потом снова взяться за тачку. Но в то же время он знал, что после такого он вряд ли встанет. И если он хочет покончить с этим этапом работы сегодня – а ему очень хотелось, – то не стоит заходить в дом, пока все не будет сделано.

Джек сел на траву рядом с дорогой, вытянул ноги, бросил шляпу на землю. Футболка прилипла к потной спине. Лоб был скользким.

– Господь, – сказал он громко. Затем, после нескольких тяжелых вздохов, повторил: – Господь.

Джек устроился так, чтобы спина была на траве, а голова – на насыпи. Овцы на выпасе сюда не забредали, так что трава здесь росла пышная и высокая, и лежать на ней было удивительно удобно, несмотря на все кочки и ямки. Джек прикрыл глаза.

Когда Джек достаточно подрос, они латали дорогу вместе с отцом, молчаливо подбадривая друг друга. Если начинали с утра пораньше, к полудню все было готово. Насколько помнил Джек, отец никогда не жаловался, что у него что-то болит. Он всегда казался прочным, как гранит, прочным и несгибаемым. Но Сонни умер молодым, в сорок два года, так что, может, у него ничего и не болело так, как у Джека сейчас. Или, может, когда он вернулся домой с китобойного судна, после того, что там выдержало его тело, все остальное не казалось таким уж тяжелым.

У Джека никогда не получалось представить отца китобоем, хотя он то и дело слушал его истории об этом времени, хотя они окружали его детство полумифическим ореолом. По правде говоря, сейчас ему сложно было воспроизвести четкий образ отца, отличный от того, что остался на фотографиях. Теперь в памяти его хранилось лишь нечто общее, без деталей: впечатление о нем, о его живости, молчаливой решительности, преданности работе и семье, его ярости. И, разумеется, его любви. Хотя Сонни, кажется, никогда не пользовался словом «любовь», по крайней мере Джек того не помнил, он ни на минуту не сомневался, что отец любил его, что хотел лучшего для своей жены и своего мальчика. Еще в юном возрасте Джек чувствовал, что отцовский гнев не что иное, как непонимание. С годами, думал Джек, отец бы смягчился.

Он попытался воскресить лицо Сонни в памяти, но ему было сложно сосредоточиться. Каждый раз, когда он пытался вспомнить что-то конкретное, мысли расплывались, и он терял нить. Его дыхание стало глубже, и он беспомощно провалился в сон.

На него кричала мать. Не сердито, но с какой-то настойчивостью. Она звала его по имени. Снова и снова, только громче. Но ответить ей не удавалось – Джек не мог разомкнуть рта. Он смотрел на нее: черты ее лица выцветали за давностью лет или, может…

– Джек, просыпайтесь!

Он открыл глаза.

Прошло сколько-то времени. Он сразу это заметил, но не смог бы объяснить, как именно. Может, из-за света. Солнце находилось ниже, чем когда он прилег отдохнуть.

Второе, что он заметил, когда сел ровнее, была Вейла с подносом в руках; она смотрела на него с беспокойством.

– С вами все хорошо? – спросила она.

Джек молча кивнул: он не был готов говорить спросонья. Во рту пересохло. Он посмотрел на часы: прошел почти час.

– Я принесла печенье и чай с соком, – сказала Вейла. – Это мамочка предложила. Хотите?

Джек растерянно кивнул.

– С удовольствием, – сказал он. – Спасибо тебе, и маме тоже передай спасибо.

Вейла приблизилась и поставила поднос рядом с ним. На нем были термос, бутылка сока, два пластиковых стаканчика и пачка печенья. Джек редко видел что-то настолько аппетитное.

Сама она села на траву с другой стороны подноса.

– У меня не получится открыть сок, – сказала она. – Открывайте вы.

– Давай.

Джек вытер ладони о комбинезон, поставил рядом два стаканчика, открыл бутылку и налил.

– И давно ты тут стоишь? – спросил он.

Она пожала плечами:

– Не знаю. Я позвала вас по имени раз пять, но вы не отвечали. Я позвала снова, и вот вы проснулись.

– Мне показалось, что ты моя мать, – сказал Джек. Вейла недоуменно уставилась на него. – Я имею в виду, во сне, – и он добавил: – Поэтому я и растерялся.

– А почему вы так лежали?

– Да просто устал, вот и все. Весь день тут работал, а я уже… ну, давно таким не занимался. Или, мож, староват стал.

Вейла отхлебнула сока, держа стаканчик обеими руками.

– А сколько вам лет? – спросила она.

– Шестьдесят два.

– Ого, как много!

– Иногда так и чувствуется, – Джек сделал глоток сока и потянулся за печеньем. – А тебе сколько лет? – спросил он.

Он вытащил из пачки два печенья и передал одно Вейле.

– Восемь лет и пять месяцев. У меня день рождения в марте. А когда у вас?

Джек задумался:

– В следующем месяце, – сказал он. – В восьмом.

– Ух ты, уже скоро, – сказала она.

– А то.

– А можно прийти к вам на день рождения?

Джек засмеялся:

– Если б я его праздновал, то, конечно, тебя пригласил бы. Правда, кажись, я не отмечал день рождения примерно с твоего возраста.

– Ого, – сказала Вейла. Она расстроилась, но Джек не мог сказать наверняка из-за чего. – А это что такое? – спросила она, когда снова развеселилась.

Она указывала пальцем куда-то вдаль, где над канавой качались высокие шпили дудника.

Джек сказал ей.

– Это мои любимые цветы. Мне нравится, что они выглядят как один цветок, а на самом деле их тысячи.

Он сорвал один стебель и протянул Вейле, чтобы показать, что одна пушистая головка на самом деле состоит из кучи маленьких, а они, в свою очередь, собраны из крошечных светлых соцветий. Вейла молча уставилась на растение, даже не переспрашивая, почему ему оно нравится.

– А у тебя есть любимый цветок? – спросил Джек.

Она покачала головой.

– У мамочки есть, – сказала она. – Вот только не знаю, как называется.

Джек значительно кивнул.

– А что вы тут делаете? – Вейла указала на тачку.

– Дак дорогу выравниваю, чтобы она не повредила машине. Я засыпаю эти ямки каждое лето.

– А кто их выкапывает?

– Дождь, – Джек доел печенье и взял другое.

Вейла смотрела на него и не могла понять, разыгрывает он ее или нет.

– А что случится, если вы не будете их засыпать?

– Думаю, они станут еще больше. Тогда мне придется оставлять машину около вашего дома и идти пешком до своего.

– Ну, у нас как раз есть место для еще одной машины. Папочка свою забрал.

– Спасибо за предложение, – сказал Джек, – но, наверное, лучше, если я буду доезжать до своего. В целом, так проще.

– Мне тоже так кажется, – Вейла отрицательно покачала головой, когда он предложил ей еще печенье. – Мне разрешили только одно, – и она добавила: – А можно с вами?

Джек улыбнулся:

– Конечно. Здорово, что ты предложила. Но мне кажется, тачка будет для тебя тяжеловата, по крайней мере со щебнем.

– А можно везти пустую?

– Давай. Тогда ты, если хочешь, вези пустую тачку к дому, а я буду ее наполнять. Как тебе такой вариант?

Вейла кивнула, набив рот печеньем, несмотря на указания матери. Она поднялась на ноги; поднос с едой остался лежать на траве. Джек сложил стаканчики и налил себе чай в крышку от термоса. Он решил, что к тому моменту, как они вернутся с тачкой, чай остынет.

Вейла уже была около тачки. Она с трудом опустила ручки – то ли они были для нее неподходящей высоты, то ли она для них, – но в конце концов приноровилась. Вместе они пошли к дому, Джек подстроился под ее темп. По пути они несколько раз отдохнули; широко улыбаясь и потирая руки, Вейла вставала и снова шла с тачкой вперед, а Джек все время думал о чае, оставленном на траве. Из крышки термоса до сих пор поднимался пар.