Перемены пришли в семидесятых. Они наступали медленно, но затем развили такую скорость, что их было уже не остановить. Редкие шепотки стали слухами, слухи – новостями, новости – потрясениями, подобных которым на островах раньше и не видывали.

Перемены пришли с нефтью: голоса американцев, англичан, здоровенные корабли и запах денег. Нефть.

Ничего путного из этого не выйдет, думали люди поначалу. Да они уедут, переберутся куда-нибудь еще. Куда-нибудь, откуда они прибыли, куда проще добраться.

Но голоса крепчали, а запах превратился в вонь. Те, кто имел влияние – на Шетландских островах оно становилось властью, – распахнули объятья и протянули руки. Приезжайте сюда, говорили они, мы в долгу не останемся. Только играть придется по нашим правилам. И те, кто поверил им, остались в выигрыше. Нефтяные компании просили правительство положить конец этому нахальству, но правительство отмахнулось и закрепило его в законе: на Шетландские острова пришла нефть, и, чтобы добывать ее, компаниям придется раскошелиться. Они смогут строить свои вышки, но только там, где им скажут.

Опасаясь, что правительство может предложить такую сделку и в других местах, компании без лишнего шума согласились. Только на этот раз, сказали они. Только на этот раз.

Так началась стройка.

Никто и не понял, почему преобразования вызвали у Сонни Пейтона такую ярость, такое бурное негодование. Не поняли ни жена, ни друзья, ни сын. Сонни, который ступал по китовому жиру, который построил половину дома на деньги от этой вязкой вонючей субстанции, не мог вынести даже мысли о нефти. Позор, говорил он. Какой же невыносимый позор. У него не было времени на тех, кто превозносил Совет Шетландских островов, кто видел в их действиях проницательный и отважный вызов. Вот же проститутки, говорил Сонни любому, кто слушал. За каплю черного золота продают нас с потрохами.

Конечно, так думал не только он один. Были и другие, они чувствовали то же самое, боялись, что может произойти с культурой и обществом островов, возмущались требованиями этой отрасли, не хотели становиться частью этих неудержимо надвигающихся перемен. Но мало кто протестовал столь же яростно, сколь Сонни.

У него даже появилось нечто вроде репутации: он прослыл вспыльчивым, шумливым и неблагодарным. Раньше о нем отзывались как о мужике серьезном, к чьим словам прислушивались. Он был рассудительным. Может, и не мудрец, но из тех, кто сначала думает, а потом говорит. А теперь его было не утихомирить. Он ораторствовал перед гостями. Почтальон, соседи, друзья, прохожие слышали эти речи уже тысячу раз – в Хамаре и раньше гости бывали нечасто, а сейчас люди и вовсе предпочитали обходить его стороной. Он ораторствовал в магазине, на почте, в маленьком пабе в Тресуике – он повторял одни и те же старые жалобы, одни и те же старые обвинения.

Некоторых забавляла его одержимость, и они дразнили его все сильнее, как медведя на привязи, наслаждаясь его бешенством. Но Кэтлин его одержимость изматывала. У нее не было четкого мнения насчет нефтяного терминала в Саллом-Во, и единственное, что бы она могла сказать, – такие, как она или Сонни, не смогут повлиять ни на что из происходящего там. Что случится в будущем, решат другие. И с этим ничего не поделать, только жить дальше, смиренно принять все, что было и будет. Кэтлин хотелось, чтобы Сонни относился к этому так же.

Когда тирады мужа доводили ее, она думала: интересно, чего именно он боится? Денег? Работы? Любых перемен? Чего именно они лишатся?

Если бы Кэтлин спросила его напрямую, Сонни не смог бы найти внятного и четкого ответа. Его страх (хотя сам бы он так это не назвал) был хоть и сильным, но смутным. Ощущение, что сделка с нефтяными компаниями влекла за собой потерю чего-то, что никак не заменить, было больше, чем просто чувство. Он осознавал довольно четко, но не мог облечь в слова, насколько велика эта потеря. Это было что-то, о чем он знал всю жизнь, что-то, что, как невидимый клей, скрепляло общество, объединяло семьи, связывало судьбу одного человека с судьбами его соседей. И, как часто случалось с Сонни, неспособность определить, что он чувствует, прояснить это, усиливала его ярость.

Одним субботним вечером, когда у них в гостях были Генри, его жена Лорин и их ближайшие соседи – Эндрю-старший и Дороти, спустя несколько кружек Сонни разошелся, как никогда раньше. Весь вечер без перерыва он шумел и клял на чем свет стоит бесстыжих мошенников из городской мэрии, стучал кружкой по столу, а из уголков рта у него то и дело брызгала слюна. Соседи, вдосталь наслушавшись Сонни, извинились и ушли домой, Кэтлин встала, чтобы убрать бутылки и кружки со стола. Джек ушел в свою комнату. Отец утомил его – он был похож на старого, выжившего из ума вещуна, который бесновался из-за непокорного океана.

Довольно. На кухне Генри, Кэтлин – и даже Лорин – заговорили с Сонни так, как никогда раньше. Они сказали ему, что пора заканчивать. Безудержная ярость, бессмысленное негодование – с этим всем пора заканчивать. Причем давно.

И все закончилось. С того вечера Сонни практически не упоминал о терминале. Он делал вид, будто никогда о нем не слышал, будто его ничего не касалось. Это принесло Кэтлин странное облегчение. Словно шторм затих в самый яростный момент, и ты не можешь знать наверняка, что он больше не вернется.

9

Городской номер Сары нашелся в местном телефонном справочнике, который, несмотря на очевидную устарелость, все еще лежал на полке в коридоре. Джек не очень любил телефонные звонки, но раз поговорить напрямую смущало его еще больше – кроме того, он не хотел, чтобы Вейла подслушала, – то он решил сделать исключение.

Сара ответила почти сразу.

– Джек, – сказала она, услышав его голос, – чему обязана таким удовольствием?

– Ну, – Джек уже был немного сбит с толку. – Я, это, хотел поговорить об открытке, которую ты прислала. О празднике.

– Хорошо, только это не я. Это Вейла придумала. С открыткой и праздником.

– Да, я так и понял, вот почему и решил позвонить.

– Ты что, не хочешь праздновать день рождения, который организовывает маленькая девочка, Джек? – Сара рассмеялась, будто это было именно то, чего она ожидала.

– Не совсем, – сказал он, а затем прояснил: – Дак я другое хотел сказать.

– Вот и замечательно! Вейла будет очень рада.

– А ты точно согласна? Ну, что она меня пригласила.

– Если бы я была против, уж точно не взялась бы помогать ей с открытой.

Да, пожалуй, так оно и было – Джек задал очень глупый вопрос. Саре как-то удавалось вывернуть наизнанку его неуверенность и показать ее абсурдность. Джеку нравилось это ее умение. Отчасти он видел в ее словах великодушие.

Он опустил взгляд вниз: Лоретта вилась ужом у него между ног. Она определенно чего-то требовала: может, еды, а может, внимания. И в коридоре она появилась ровно в тот момент, как он взял телефон в руки.

– Будем только мы? – спросил Джек. – Втроем?

– Ага. Только если ты не хочешь пригласить кого-нибудь еще, это горячо приветствуется. Или только если ты не захочешь, чтобы Вейла позвала своих подружек. Вот это я категорически не советую.

– Нет-нет, меня и втроем вполне устроит, – Джек почти с ужасом вообразил полную детей комнату.

– Хорошо, – сказала она, – даже здорово. Ах да, и насчет торта. У тебя есть какие-то особые предпочтения? Вейла настаивает на шоколадном торте, но это именно ее желание. Я сказала, что нужно испечь твой любимый торт, а не ее.

– Ох, я даже и не знаю, – сказал он. – Точнее, я не хочу доставлять вам никаких проблем. Мне и без торта хорошо.

– Ты чего, какие проблемы? Вейле нравится печь, ну, или, по крайней мере, помогать мне. И мы вполне можем справиться с чем-нибудь не особо изысканным. Да и к тому же, если ничего не выйдет, всегда можно купить торт в магазине. Так что никаких проблем, – она тихонько вздохнула. – Слушай, Джек, не надо так переживать. Вейле восемь. Сейчас ей больше всего на свете нравятся дни рождения. Если не ее день рождения, так чей-нибудь другой. Это очень ее порадует, и также порадует меня и, надеюсь, тебя. Будет весело, поверь. Ты придешь, выпьешь чаю с кусочком торта и вернешься домой. Так скоро, как захочешь.

Джек снова почувствовал себя дураком.

– Прости, – сказал он. – Просто совсем не ожидал. Приглашение. Праздник. Я лет сорок даже и не вспоминал о своем дне рождения, так что это… не знаю, правда. Не думай, что я не благодарен. Мне было очень приятно получить открытку, – он замолчал, пытаясь подобрать подходящее слово. – Меня тронуло. Очень.

– Рада слышать. Не хотелось бы тебя напрягать. Ну, ты все понимаешь, – она заговорила шепотом. – Если ее будет очень много, если она будет слишком часто приходить, просто попроси ее притормозить или скажи мне. Это нормально. Она не станет особо из-за этого убиваться. Пока мир кажется ей загадочным, так что она легко согласится, если я попрошу на какое-то время оставить тебя в покое. Ну, поноет денек-другой, а потом с ней все будет в порядке.

– Даже если ты старик, мир все равно кажется загадочным, – сказал Джек.

Сара рассмеялась.

– Да, так и есть. Не в смысле что ты старик. Я о загадочности. Это ощущение никуда не денется, правда? – она снова засмеялась. – А ты чувствуешь себя стариком? – спросила она после недолгого молчания. – Прости, странный вопрос. Просто я думаю об этом иногда. Порой смотрю на Вейлу и чувствую себя совсем уже дряхлой. А порой поверить не могу, что мне вообще доверили ребенка. Иногда чувствую себя как младенец за рулем бульдозера. Совсем не в своей тарелке.

– Да, – сказал Джек, – так и есть. Порой я чувствую себя очень старым. Но это чувство со мной давным-давно. Еще когда я был моложе тебя, – он наклонился погладить Лоретту, которая теперь лежала перед ним на боку. – Только это целиком моя вина.

– Твоя вина? – он слышал, как Сара улыбнулась. – Как старость может быть твоей виной?

– Не старость, – сказал он, – а то, что я чувствую себя таким. Я дал этому случиться. Как будто однажды сел и больше не захотел подниматься.

– Понятно, – сказала Сара. – Кажется, я знаю, о чем ты. Наверное, в этом есть что-то успокаивающее.

– Иногда так и есть, – сказал Джек – его удивило, о чем он, сам того не желая, рассказывал Саре.

– Ну, – протянула она, – а знаешь, что заставит тебя почувствовать себя очень старым? Точнее, нас обоих? Твой день рождения, который организовывает маленький ребенок, – она прочистила горло и заговорила спокойнее. – Пожалуйста, не удивляйся, если праздник выйдет не совсем таким, какой бы тебе понравился, – сказала она. – Обещаю, я постараюсь сделать все возможное, чтобы всем было весело.

– Спасибо. Дождаться не могу, честное слово, – он задумался, что еще можно добавить: – Ах да, шоколадный торт будет в самый раз. Он тоже мой любимый.

– Договорились, – сказала Сара. – Шоколадный так шоколадный.

Джек где-то вычитал, что в кантри-песнях прошлое превращается в миф, а настоящее – в вымысел. Хотя, может, он и не вычитал это вовсе. Может, он сам подумал об этом, забыл, а потом снова вспомнил, но так, будто эти мысли принадлежали кому-то другому. Сейчас он не мог сказать наверняка. Да и какая разница. В песнях вообще нет ни слова правды. Или все они – правда. Но даже если так, исход один: песни принадлежат другому миру, в котором правда есть все и одновременно ничего. И слушать их – это как стоять перед прозрачным стеклом, на границе между этим и другим миром, и вглядываться внутрь.

Но стекло обманчиво. При определенном освещении оно превращается в зеркало, отражая слушателя. Тот видит свое лицо, свои конечности, свое сердце. При другом освещении стекло полностью пропадает, так что кажется, будто сквозь него можно попасть – буквально шагнуть – в другой мир. Кажется, будто между двумя сторонами не существует никаких преград.

За окном же всегда следит певец. По крайней мере, так казалось Джеку, но мысли потихоньку ускользали от него. Задача певца, его единственная цель – это удержать стекло на месте, выставить его перед собой на несколько минут, чтобы слушатель мог заглянуть внутрь и увидеть все, что он хочет.

Пение немного похоже на актерство, на обман. Задача – убедить. Не важно, написал ты текст сам или нет, нужно спеть его так, будто в нем правда, создать иллюзию честности.

Метафора Джека утратила четкость. Она подернулась дымкой и покоробилась по краям – и все же казалась почти целостной.

Он считал, что в музыке соседствуют два вида искусства, два вида уловок: текст и исполнение. Правильный певец оживит даже самую посредственную песню, хорошая песня переживет даже самое халтурное исполнение.

Поэтому о песне сложно говорить как о чем-то цельном. Это не вещь, как книга или лопата. У нее другая жизнь. Или даже жизни. Песня, скорее, как… Джек попытался отыскать подходящее сравнение, но в голове было не пойми что: как перчаточная кукла. Прозвучало странно. Совсем неубедительно. Он попытался вернуться назад, в самое начало. Песня, скорее, как…

Снова подул прохладный ветер; несколько минут Джек старался не замечать его, но сейчас ветер не давал ему покоя. Джек глянул на Лоретту – свернувшись в клубок, она спала рядом с ним на скамейке. Он положил руку ей на животик, она вздрогнула, а затем потянулась и зевнула, не открывая глаз. Она знала, чья это рука.

Джек вспоминал, о чем думал до этого: окно между двумя мирами, иллюзия честности, двойная жизнь песен. Он попытался связать образы воедино и привести к какому-нибудь выводу, чтобы придать идее смысл. Но сейчас в его мыслях была только кукла – маленькая грустная кукла с деревянной головой и алым нарядом, как из театра Панча и Джуди[42]. Он думал о том, как одна кукла бьет другую палкой по голове. Он думал о младенце, крокодиле и связке сосисок[43]. Все потеряло смысл.

Неспособность связать мысли воедино часто расстраивала Джека. То и дело бывало, что он о чем-то думал, но вдруг нить обрывалась, и мысль, толком не закончившись, рассыпалась на части. В голове у него царил полный бардак.

Сегодня утром он слушал песни об утраченной любви. Он прерывал их на полуслове, менял диски, вытаскивал один из стереосистемы и вставлял другой, а затем еще один, будто искал что-то конкретное. Но ничего подобного.

Слушая, он раздумывал над тем, что оценивать песню по тексту совсем не то, что оценивать исполнение, что качество первого можно услышать, но качество второго можно только почувствовать.

Он включал Эрнеста Табба, поющего проникновенно и сладко. Даже если певец и чувствовал горечь утраты, по голосу было не понять. Он включал Джерри ли Льюиса – тот звучал как зверь в загоне, величественный и опасный. Он включал Китти Уэллс, дерзкую и в то же время ранимую, жизнерадостную и в то же время чуть ли не плачущую. Он включал Грэма Парсонса – в его голосе слышалась боль, независимо от того, о чем он пел. Он включал Флойда Тиллмана – тот, судя по голосу, был пьян и все отрицал. Может, это вовсе и не было похоже на актерство. Певцу не нужно было играть героя своей песни, не нужно было всхлипывать и причитать, чтобы показать боль. Дело было в чем-то другом.

Можно было легкомысленно спеть о разбитом сердце, не придать значения потере и все равно передать эти чувства. Можно было наполнить каждое слово мучением и тоской. Можно было спеть безучастно и все равно довести слушателя до слез. Кажется, дело было в тембре голоса, думал Джек. Или в дикции. В дыхании. В выражении лица и сдержанности. Это не было актерством, это было проживанием. Хороший певец живет в своей песне. На несколько минут он только в ней.

Раз уж на то пошло, может, это и было похоже на кукольный театр.

Лоретта тихонько пискнула, чтобы Джек не забывал почесывать животик.

Джек понятия не имел, хороший ли он певец. Это мог бы сказать кто-нибудь другой, но никого не было.

Джек нечасто стоял вот так, перед зеркалом, целенаправленно себя рассматривая. Большую часть времени он и вовсе не видел своего отражения, пока вдруг случайно не замечал его в окне или в зеркале заднего вида. И каждый раз его удивляло, как он выглядит: он больше не узнавал свое лицо. Когда он подходил к зеркалу и рассматривал себя, прямо как сейчас, его тянуло потрогать себя, убедиться, что в отражении действительно он.

Он повернулся одним боком, затем другим, одернул рубашку на животе. Если он стоял в профиль, выпирало брюшко. И ничего с этим не поделать. В незаправленной рубашке он выглядел лучше, живот был незаметнее, но спрятать его полностью не удавалось. Он купил эту рубашку, когда живот еще был меньше, – сейчас он бы взял на размер побольше: чтобы было удобнее и чтобы получше скрыть брюшко. И тем не менее она была ему как раз, ну, почти.

В его гардеробе это была лучшая рубашка: темно-синяя, в ковбойском стиле, с белой строчкой на плечах, нагрудных карманах и воротнике. Наверное, совсем уж вычурной ее не назовешь: из украшений на ней были только небольшие вышитые узоры, вроде как цветочные, на манжетах и воротнике и перламутровые пуговицы-заклепки. Но было видно, что она хорошего качества. Что стоит она немало.

Джек ни с того ни с сего купил ее лет десять назад – вместе со шляпой, которая теперь висела на двери его спальни, – в интернет-магазине одежды в ковбойском стиле. Это была его первая покупка онлайн – и во всех отношениях ощущалась она экстравагантно. В магазине было все что душе угодно: ковбойские сапоги, рубашки в клетку, штаны с бахромой, даже костюмы в стразах. Джек склонялся к наиболее консервативным вариантам, если здесь вообще хоть что-то подходило под такое определение. И тем не менее этот необъяснимый импульс при покупке был совершенно не в его характере. Да и носить такие вещи ему было некуда. Собственно говоря, рубашка покидала пределы дома только один раз: вскоре после доставки он надел ее, а поверх комбинезон и толстую куртку, чтобы сходить в магазин.

Сара дала понять, что наряжаться не обязательно. Она сказала, что ему ничего не нужно приносить и ни с чем не нужно заморачиваться. Они с Вейлой все организуют. Вот только ему хотелось показать, что это приглашение очень много для него значит, что он дорожит им и относится к нему со всей возможной серьезностью. Ему хотелось хоть чуть-чуть заморочиться.

И вот Джек стоял во второй спальне перед зеркалом у туалетного столика своей матери. Он подстриг бороду, вымыл голову и даже причесался. И хотя чувствовал себя при этом немного глупо, все-таки был доволен. Вейла и Сара не станут смеяться над его рубашкой и, скорее всего, даже не заметят брюшко. А даже если и так, то никогда его не осудят. Их это не волнует.

Джек попытался вспомнить, когда он в последний раз был на дне рождения. Наверное, когда его кузену из Леруика стукнуло пятьдесят – с тех пор уже лет десять прошло. Он съездил туда из чувства семейного долга. Кузен был на несколько лет младше, и у них совершенно не совпадали характеры. Они никогда особо близко и не общались. Где-то часа два Джек стоял в углу гостиной с нагревающимся в руках пивом. Люди приветственно ему кивали, и те немногие, кого он знал по имени, спрашивали, как он поживает. Жена кузена поболтала с ним пару минут, потрепала его по плечу и отошла. В тот день Джеку было очень одиноко. Он ушел еще до того, как гости успели хорошенько выпить.

Дело не в том, что он не любил людей. Пускай он не был особо общительным, но и совсем диким тоже не был. Просто он предпочитал избегать ситуаций, в которых мог бы почувствовать себя потерянным и лишним. А это чаще всего значило, что он избегал компаний. Может, кому-то это покажется ироничным, но таково было восприятие Джека – вот такие вот дела.

Он ослабил ремень – какой смысл причинять себе неудобства? – и, отвернувшись от зеркала, отправился в гостиную. Выходить было еще рано даже при условии, что он потащится по дороге с черепашьей скоростью, поэтому он сел в кресло, затем встал, пошел на кухню, налил себе стакан воды, и снова сел. С дивана за ним следила Лоретта. Наверное, она понимала, что происходит что-то необычное, могла учуять его волнение. Он задумался, а можно ли взять ее с собой. Вейла точно обрадуется, а вот Сара, скорее всего, не разрешит. Да и кошечке, пожалуй, не понравится, что ее потащат в чужой дом. Так что, как ни крути, идея была плохая.

Он откинулся назад и посмотрел на потолок. В дальнем углу комнаты висела паутина, а под ней, словно хвост воздушного змея, болталась нитка паутинного шелка, она трепыхалась от малейшего колебания воздуха, неощутимого для Джека. Интересно, как давно она здесь висела. Сейчас у него бы хватило времени достать из шкафа пылесос и убрать всю паутину. Но Лоретта терпеть не могла пылесос. Тогда она в ужасе выбежит за дверь, а Джеку не хотелось ее тревожить. Сейчас из-за Лоретты Джек доставал пылесос гораздо реже, и дом был грязнее, чем он привык. Повсюду, на мебели и на ковре, лежали черные шерстинки. Что ж, с беспорядком он разберется завтра.

Он снова встал, допил воду и глянул на кухонные часы. Два тридцать пять. Может, налить себе чаю? Но мочевой пузырь уже был полным.

Он сходил в туалет.

Два тридцать восемь.

Может, послушать музыку? Но ему ничего особо не хотелось. Он посмотрел на полки – нет, не сейчас. Он не смог бы ни на чем сфокусироваться.

– Так, ладно, – сказал он, и кошечка посмотрела на него, – пора потихоньку выдвигаться.

Он снова провел руками по рубашке, разглаживая невидимые складки.

Лоретта широко зевнула, потянулась и спрыгнула – точнее, чуть не свалилась – с дивана на пол. Неторопливо удалилась на кухню, наклонилась к миске и взяла один сухарик. Джек слышал, как она разгрызла его, а потом съела еще несколько. Выпила воды из другой миски и направилась мимо него к двери.

– А ты тоже со мной собралась? – спросил Джек. Обычно он не разговаривал с ней так много: – Ну тогда пошли.

Он взглянул на часы в третий раз.

Два сорок семь.

Джек с Лореттой спустились к дороге. Стояла чудесная погода. Несколько дней до этого лило почти без перерыва. Восточный ветер швырялся дождевыми каплями в окна. Но сегодня было сухо, так что Джек даже не стал брать куртку.

Кошечка то и дело на что-то отвлекалась. Она шла вдоль заросшей травой обочины, иногда выбирала холмики повыше, ближе к забору, а затем снова спускалась в сухую канавку между дорогой и забором.

– А неплохо вышло, – сказал Джек, носком ботинка поддевая щебенку на дороге, – и выглядит хорошо. Может, этим и зарабатывать? – он засмеялся. – А что, вокруг яма на яме.

Лоретта ничего ему не ответила, но поглядывала на него время от времени.

– Пожалуй, возражать не станут, что я рано, – сказал Джек.

Лоретта двигалась так, как он никогда не видел раньше: она выпрыгнула из канавы на обочину и вскарабкалась на заборный столб, где остановилась с таким видом, будто бы для нее это было самое привычное место.

Джек повернулся посмотреть на нее. Интересно, занималась ли она таким раньше или сейчас была первая попытка? Необыкновенные существа эти кошки, подумал он про себя. Чудесные существа, особенно эта – его – кошка.

Лоретта стояла, благосклонно принимая его восхищение, а потом в один миг спрыгнула со столба и снова побежала по дороге. Теперь у нее появилась цель. Джек следовал за кошечкой по пятам, пока не дошел до дома Сары и Вейлы. Лоретта направилась дальше по дороге, больше не обращая на него ни малейшего внимания.

Джек медленно шагал по ступенькам, держась рукой за деревянный поручень, выкрашенный, как и весь дом, в ярко-синий цвет. Он поднялся на крыльцо, все еще не отпуская перил, и подошел к передней двери. Остановился.

Когда он прокручивал этот момент в голове, днями, ночами, снова, и снова, и снова, он так и не понял, что именно он услышал, что насторожило его. Может, он услышал, как по главной дороге, невидимая за домами, едет машина? Может, он услышал, как водитель ударил по тормозам, правда слишком поздно, услышал резкий визг шин? Что он услышал? Он не мог сказать. Ему казалось, что развернул его не звук, а одно единственное слово. Лоретта.

Джек побежал. Он перепрыгивал по три ступеньки за раз, даже и не подумал закрыть за собой калитку. Он бежал, уже точно зная, к чему так стремится, что увидит там. Он бежал, в легких закололо, а потом вдруг волной нахлынуло тошнотворное облегчение. Он заметил, что на другом заборном столбе сидит Лоретта и вылизывается, высоко задрав белую лапу, будто бы не желая ее намочить. Но потом увидел на асфальте ярко-красный дождевик.

Джек подбежал к девочке еще до того, как водитель успел вылезти из машины. Когда он склонился над ней, то почувствовал на щеках тепло двигателя. Он дотронулся до лица Вейлы. Глаза закрыты, рот распахнут. На нижнюю губу налипли крошки гравия. Он наклонился к ней ближе, но его слишком сильно трясло, чтобы понять, дышит ли она. Он приложил два пальца к ее шее, попытался взять себя в руки, отключить все чувства, но так и не сумел нащупать пульс. Он сомневался. Его тело вопило. А в ушах шумело так, будто он оказался под водой. Сердце билось о ребра, пытаясь выпрыгнуть из груди.

– Скорую, – заорал он, задыхаясь, чужим пронзительным голосом.

Пронзительным. Подняв голову, он увидел, что водитель стоял прямо за ним, уже прижимая телефон к уху. Джек точно его знал. Лицо было знакомым, и Джек блуждал по памяти в поисках имени. Но ничего не всплывало.

Он повернулся обратно к Вейле.

Она лежала на правом боку, свернувшись калачиком, прямо перед бампером машины. Вокруг нее на дороге валялись стебли дудника, но Джек тогда даже и не задумался почему. Он не видел крови. Ни на лице, ни на руках. Если не обращать внимания на переплетенные ноги, она лежала так мирно, будто бы спала. Джек не стал ее трогать. Он оставил ее в том же положении.

Он снова попытался сосредоточиться и посмотрел на ее грудную клетку, откинув плащ.

Вздох.

Еще один вздох.

Он наклонился еще ниже и почувствовал, как на животе расстегнулась одна из пуговиц. Он прошептал:

– Вейла, ты меня слышишь? Вейла?

И увидел у нее в ухе небольшой белый кусочек пластика – беспроводной наушник. Он вытащил его и снова заговорил с ней.

В ответ ни звука.

Водитель наклонился к девочке из-за плеча Джека.

– Она выскочила из-за обочины, – с дрожью в голосе сказал он. – Даже не смотрела по сторонам.

Джек отмахнулся от него. Он склонился над ней так, будто мог укрыть ее, уберечь от того, что уже произошло, от травм, которые она уже получила.

Он наклонил голову и увидел, что она дышит, ее губы слегка двигаются.

Джек приглядывался и прислушивался к ней, но тут позади раздался звук, от которого все внутри сжалось и чуть не подкосились ноги. Это было похоже на скрежет металла, на бьющееся, раскалывающееся стекло – тихий августовский день пронзил вопль. Джек повернулся к бегущей к ним Саре и вытянул руки, чтобы замедлить ее, чтобы она не схватила девочку, не подняла ее с дороги. Он крепко прижал ее к себе – весь вес пришелся ему на руки, и, пока она не опустилась на колени рядом с ним, он несколько секунд удерживал Сару на расстоянии от Вейлы.