Первые годы жизни Джека оказались одними из самых счастливых для его двоюродного прадедушки Тома. Тот отнесся к роли дедушки и по совместительству няни с таким воодушевлением, которого никто, в том числе и сам Том, не мог ожидать. С самых первых дней, как Джек оказался дома, между ними образовалась какая-то связь или даже взаимопонимание. Порой, когда Джек безутешно вопил, Том забирал его от матери и, ритмично покачиваясь, уходил в огород или гулял вокруг дома, устроив головку младенца на плече. Крики сменялись всхлипываниями, всхлипывания – тишиной. Склонившись к младенцу, Джек шепотом описывал, что видит вокруг, вспоминал все, что знает об этом месте. Он рассказывал младенцу о своей жизни, о детстве, проведенном тут, о жене и дочери, которая сейчас, если бы пережила болезнь, сама уже могла стать мамой. На самом деле, только с Джеком Том говорил о своей потере – о женщине и девочке, которых он любил, похоронил и оплакивал всю жизнь. Благодаря младенцу, ему становилось легче. Он чувствовал, что горе наконец утихает, остаются только воспоминания – такие же яркие, как и прежде.

Когда Джек произнес первое слово – сложно было понять, «мама» или, может быть, «Хамар», – Том оказался рядом. И первые неуверенные детские шаги были сделаны от рук Кэтлин до рук Тома: с решительностью на лице он ступал пухлыми ножками по ковру рядом с камином.

Сонни никогда не ревновал, что Том так много возится с ребенком. Наоборот, он был очень благодарен, что кто-то облегчает жизнь Кэтлин. И сам Сонни мог уделять больше времени хозяйству – а времени оно требовало с избытком. Да и по правде говоря, в первые годы жизни Джека Сонни было не так интересно с ним, как дальше. Он ждал того времени, когда сможет работать с сыном бок о бок, сможет научить его всему, что знает сам, сможет наставлять его во взрослой жизни. А до тех пор он был вполне счастлив оставаться на второстепенных ролях и дать другим растить ребенка. Нельзя сказать, что Сонни вообще не присутствовал в жизни Джека в те годы, но он не особо и вовлекался. Родительство для него было в значительной степени делом других, как и для его отца в свое время. В первые годы жизни Джека он выступал скорее наблюдателем, чем активным участником.

Несмотря на то что дом стал больше, Том так и не вернулся в свою спальню. Он говорил, что доволен и тем, что есть. Он уже привык к гостиной и сейчас предпочел бы кровати диван или кресло. Поэтому новая спальня досталась Джеку, и, когда он просыпался ночью – а это частенько случалось до тех пор, пока ему не исполнилось семь, – он редко будил родителей. Он шел в гостиную, и Том чуть отодвигался на диване, освобождая ему место. Мальчик прижимался к его боку и засыпал, серое шерстяное одеяло вздымалось и опадало от его дыхания. Том любовался ребенком, пока и сам не проваливался в сон.

В те дни именно у Тома выдавалось больше свободного времени, чем у родителей Джека, и именно он показал ребенку принадлежавший им маленький уголок мира. Почти сразу, как выучился ходить, Джек гулял с Томом, рядом или в нескольких шагах за ним, изучал стены и изгороди, скот, овес и картофель. Порой, когда заняться было особо нечем, они отправлялись пешком до самого моря, шли далеко на север, по краю высокого хребта. А затем разворачивались и возвращались домой.

Поначалу казалось, будто Джек пошел в мать. Он был жизнерадостным и смешливым ребенком, и, хотя его учили остерегаться крутого отцовского нрава, он никогда не боялся Сонни. Джека крайне редко покидало ощущение безопасности, хотя ему довелось узнать тяжесть как отцовской, так и материнской ладони. Добродушие Кэтлин имело свои границы. Тем более сейчас, когда большую часть времени она зарабатывала деньги. Она купила вязальную машину – дела с ней шли лучше, чем со спицами. Кэтлин сидела за ней часами, водя рукой взад-вперед, щелкала перфокарта, двигаясь, будто бумага в пишущей машинке, а вязаное полотно изделий спускалось все ниже на пол. Непоседа Джек не раз путался в пряже, пытаясь быть ближе к матери. И не раз она в раздражении срывалась на него. Сейчас Кэтлин уставала так, как никогда прежде. Она даже представить не могла, как бы они справлялись без Тома.

Иногда вечерами, когда Джек уже отправился спать, а посуду после ужина помыли и убрали, Кэтлин усаживалась на табуретку в углу гостиной рядом с проигрывателем. Том сидел в кресле, Сонни – на диване, и они обсуждали, что нужно сделать по хозяйству, какая погода завтра, что в планах на будущее. Кэтлин доставала пластинку из конверта – что-нибудь из Слима Уитмана или Джима Ривза – и делала музыку тише. Едва слышно. Она закрывала глаза и вслушивалась в голос, чувствуя, как мелодия, настроение песни влекут ее за собой до тех пор, пока в полусне ей не начинало казаться, будто песни и были ее грезами, будто они рождались прямо сейчас где-то внутри нее. Когда игла доходила до конца и шипение пластинки будило ее, Кэтлин снова прислушивалась к разговору между мужем и Томом и обращалась мыслями к сыну, который уже спал в своей комнате. Такие моменты придавали ей столько же сил, сколько и здоровый ночной сон.

Когда Джеку исполнилось три года, он начал беспокойно вести себя со всеми взрослыми, кроме своих близких. Даже с бабушкой и дедушкой, тетушками и дядюшками, которых он видел крайне редко, поскольку они жили в нескольких милях за Тресуиком. Его обычная непринужденность сменялась молчаливой неловкостью – как будто у него была боязнь сцены. Обычно он забивался в угол или отступал к дверному проему и глазел оттуда.

Поначалу Том смотрел на перемены в характере ребенка с усмешкой. Чем старше он сам становился, тем больше возрастала его общительность, и он брал Джека с собой в гости к друзьям и соседям. Он думал, что вдалеке от родителей Джек, если его слегка подтолкнуть, сможет раскрепоститься. Но чем дальше они отходили от дома, тем сильнее Джек замыкался в себе. Частенько Том сидел у соседей на кухне, наслаждаясь ее теплом, перед ним стояла чашка с чаем, а Джек прятался от всех под столом, вцепившись в потрепанную штанину Тома.

Пару раз в таких случаях Том поддразнивал мальчика. «Будто язык проглотил», говорил он, или «молчит, как пень». Взрослые смеялись и снова заводили беседу, на время забывая, что Джек вообще здесь. После Том всегда горько и болезненно сожалел о своем предательстве. Зачем он вообще высмеивал ребенка? Зачем привлекал внимание к тому, что тот тихоня? Когда они возвращались домой, Том притягивал мальчишку ближе к себе, клал руку ему на плечо и клялся больше никогда над ним не подтрунивать.

Кому доставит удовольствие препарировать человека, искать причину на каждое следствие? Робость Джека, его нежелание узнавать мир за пределами гранитного хребта Хамара явно достались ему не от родителей. Уж точно не от Кэтлин. Сонни, хоть и тихий, никогда не был робким. И уж точно эти качества достались ему не от Тома, который частенько впадал в меланхолию, но всегда был рад компании. На самом деле, это была его собственная черта характера, и как бы взрослые ни бились, они не могли ничего изменить.

И Том бросил пытаться. Он вдруг понял, насколько это бесполезно. Насколько жестоко. Вместо этого он начал больше ценить, что с ним Джек был другим, что в его компании он болтал без умолку, как и прежде. Эти часы дорогого стоили, в том числе и из-за тишины, которая их окружала.

Том беспокоился о нем. Как и Кэтлин, замечавшая ранимость сына, его неподготовленность к жизни. Она знала, что мир жесток к тихоням, и ей было больно, что эта жестокость ждет ее сына.

Из них троих не волновался только Сонни. Да, он был отчасти разочарован, что сын растет таким рохлей, но он верил, гораздо больше чем его жена или Том, что это пройдет, что в конце концов Джек станет более открытым. Несколько ударов, думал Сонни, вот он и окрепнет. Разберется в себе.

А удары были. Когда настало время отправиться в крошечную начальную школу в Тресуике, Джека приходилось тащить туда силком, отцепляя его пальцы от дверного косяка. В первую неделю мать приводила его, оставляла около ворот рядом с другими детьми, а затем приводила вновь, потому что он убегал по дороге следом за ней. Когда мальчик в конце концов согласился остаться, выглядел он так, будто потерпел поражение. Некоторых детей в школе он знал всю жизнь – это были соседские сыновья и дочери, – но даже с ними он общался с трудом. Ему было сложно дружить.

От страданий сына, которого заставляли находиться вместе со сверстниками, у Кэтлин разрывалось сердце. Она не могла придумать, как помочь ему, как облегчить его мучения в школе, так что дома, наоборот, ласкала его, старалась быть к нему ближе. Пропасть между домом и школой разрасталась.

Некоторые одноклассники Джека чувствовали его слабость и безжалостно над ним издевались. В первый год он пару раз возвращался домой с синяком или подбитым глазом. На третий раз Сонни отправился к Лоуренсу Полсону, чей сын и обижал Джека. Но в доме Полсонов он вдруг понял, что оправдывается, что винит сына за то, что его задирают. «Сам небось нарывается», – говорил он. Кэтлин об этом не узнала – Сонни было стыдно за то, что он наговорил, – но учиться стало проще. По крайней мере, на какое-то время.

Когда в полдень Джек возвращался из школы, Том находил ему задания, пока не освобождалась Кэтлин. Сейчас Том проводил в поле гораздо меньше времени. Сонни взвалил на себя почти всю работу. Том был доволен жизнью – во многом благодаря Джеку.

6

Обычно Джек вел расслабленный, хотя и довольно активный образ жизни. Он гулял, возился в огороде – в общем-то, успевал немало. Конечно, он понимал, что стареет, но пока возраст не особо ему мешал.

Другим повезло гораздо меньше. У Вайны был артрит коленных суставов, и она морщилась, обходя магазин. Брайану, бывшему начальнику Джека на почте, в пятьдесят девять сделали операцию по замене тазобедренного сустава, и сейчас он ожидал замены второго. Еще Гордон, муж Вайны, – тот вообще почти не выходил из дома.

Джека нельзя было назвать совсем уж стариком, но он находился в том возрасте, когда казалось, будто абсолютно все может пойти наперекосяк. Ты становишься мнительным, думал он, и это такая же часть старения, как и сами проблемы. Каждый раз, когда он просыпался и у него что-то болело или ныло, он спрашивал себя: а что, если эта боль теперь с ним до конца?

В том, чтобы быть шестидесятилетним, хорошо одно – теперь Джек не чувствовал себя виноватым, если ложился вздремнуть днем. Эту вину ему навязал еще отец. Сонни отдыхал только в случае крайней необходимости, и занятость сама по себе была для него так же важна, как и все, чего можно было достичь с ее помощью. Он ненавидел безделье. «Подъем!» – гаркал он Джеку по утрам. День начинался, когда просыпался Сонни, а, поскольку тот большую часть своей жизни страдал от ночных кошмаров, некоторые дни начинались особенно рано.

Сонни не был особо суровым или требовательным отцом – но только когда речь шла не об отдыхе. Для него худшим из возможных проступков сына была готовность Джека улечься спать, пока другие бодрствуют. Джек привык все время быть настороже, иначе отец будил его ударом тыльной стороной ладони.

И, хотя сам Джек не унаследовал от Сонни презрения к отдыху, в нем укоренилась мысль, что дневное время нельзя тратить на сон. Когда бы у него ни начинали слипаться глаза, он наливал еще одну чашку кофе или выходил на улицу, чтобы холодный воздух его взбодрил. Но однажды, когда ему только стукнуло шестьдесят, ближе к вечеру он сел в кресло и закрыл глаза. Джек недавно вернулся из огорода – делать там было нечего. Он откинул голову на спинку кресла, вытянул ноги – и вот как-то так. Он проспал больше часа и проснулся бодрым, как никогда. Несправедливо, что он так поздно понял, какое же это наслаждение – дневной сон. Но теперь, когда бы глаза его ни слипались, он спокойно дремал, сидя в кресле или иногда ложась на диван – правда, до тех пор, пока Лоретта не решила, что диван принадлежит только ей.

Собственно, именно это сейчас и происходило: он заснул в кресле с широко раскрытым ртом, и ему снилось, что он ведущий гитарист у Гарта Брукса – господи, почему у него-то? Ему даже не нравится Гарт Брукс, но тут раздался дверной звонок. Джек уснул рано, еще до обеда. Он плохо спал ночью и решил немного вздремнуть утром. Первый звонок не разбудил его, но, заслышав второй, он озадаченно открыл глаза. Он собирался играть гитарное соло в песне, которую не очень хорошо знал, перед полным стадионом, и, когда он ударил по струнам, они издали однообразный электронный звук: динь-дон.

Вот тогда он проснулся. А вместе с ним и кошка, которая уставилась на Джека так, будто это он ее потревожил.

– Иду, иду! – крикнул он, когда наконец проснулся и осознал, что происходит. – Сейчас подойду.

Он оперся на подлокотники и поднялся на ноги.

Звонком обычно почти никто не пользовался – и от этого Джек еще сильнее растерялся. Те, кто его знал, просто открыли бы обе двери и позвали его – ну, или открыли бы первую, зашли в прихожую и постучали во вторую дверь. Звонили только те, кто собирал деньги на благотворительность, или молодые люди в темных костюмах, которые пытались обратить его в свою веру. Он поспешил в прихожую, на всякий случай приглаживая волосы, чтобы выглядеть менее растрепанным – хотя бы снаружи, раз внутри была полная неразбериха.

Он открыл дверь.

За ней стояла Вейла во вчерашнем ярко-красном дождевике, несмотря на то, что ни тогда, ни сейчас не было даже намека на дождь.

– Я пришла к кошечке, – сказала Вейла. – К Лоретте. Как мы договаривались.

Джек напрочь забыл об их короткой вчерашней беседе, и теперь, вспомнив о ней, очень удивился, что девочка явилась, как и обещала.

– Можно на нее посмотреть? – еще раз спросила Вейла, поскольку Джек так ничего и не ответил. – Пожалуйста.

Джек кивнул.

– Конечно. Она в гостиной. Пойдем, я покажу.

Он зашел в дом и задумчиво, понизив голос, сказал:

– Вот только не знаю, как она себя поведет. В первые дни очень шугалась, но сейчас будто бы повеселее. Наверное, она тебя не испугается, если будешь вести себя тихо и аккуратно.

– Окей, – прошептала Вейла, ступая за ним.

И она вправду вела себя тихо. Хотя ее волнение было очевидно, в гостиную за Джеком она вошла так сдержанно, будто ей предстояла встреча с какой-нибудь знаменитостью или королевской особой, перед которой она благоговела и немного смущалась.

Они остановились в дверях, и Джек услышал, как девочка тихонько вздохнула у него за спиной.

– Какая красивая, – сказала Вейла.

Только сейчас, после ее слов, Джек понял, что это чистая правда. Лоретта была очень красивой.

Подняв уши, кошечка смотрела на них широко открытыми глазами.

– Подойди к ней потихоньку, авось даст себя погладить, – сказал Джек.

Но советы были не нужны. Когда Вейла на цыпочках подошла к кошке, Лоретта уже сидела в нетерпеливом ожидании. Она потерлась о ладошку девочки сначала одной щекой, затем другой, и громко замурчала. Затем она плюхнулась набок и подняла заднюю лапу, подставляя животик.

Джек засмеялся.

– Ты точно ей понравилась, – сказал он.

Вейла не ответила. Она опустилась на колени перед диваном и потянулась к кошечке: одной рукой она почесывала бок и пузико Лоретты, другой – ее голову, щеки и шейку.

Джек смотрел на них. Внутри что-то закололо – что же это? Неужели ревность? Он никогда не возился так с Лореттой. Сохранял дистанцию. Иногда наклонялся и гладил ее, пока она завтракала, иногда вечерами она запрыгивала к нему на колени и засыпала, свернувшись клубочком. Но сейчас все было по-другому: он видел, какой незамутненный восторг испытывают кошечка и девочка друг от друга.

– Хочешь чего-нить попить? – спустя время спросил Джек.

Не оглядываясь, Вейла кивнула, и Джек ушел на кухню. Так, что же пьют дети? Уж точно не чай, подумал он. Молоко? Тоже вряд ли. А поскольку сока у него не водилось, оставалась только вода. Он налил два стакана и понес их в гостиную, один поставил на кофейный столик.

Вейла поблагодарила его. Она казалась ему слишком вежливой для восьмилетнего ребенка, но он не знал других детей и ему не с кем было сравнивать.

Впервые с момента прихода Вейла оглядела комнату. До этого все ее внимание было сосредоточено только на кошечке.

– А у вас есть для нее игрушки? – спросила Вейла.

– Для кого? – переспросил Джек. – Для Лоретты?

Вейла кивнула.

– Нет. А какие надо?

– Ну, моя подружка Эбигейл делает для Пушистика маленьких мышек из носков, ему очень нравится. Он за ними охотится по всему дому, хотя сам их лапами и толкает. Может, Лоретте тоже понравится?

Она выглядела предельно серьезной.

– Хм, должно понравиться, – ответил Джек. – Она иногда носится за чем-то невидимым. Может, за воображаемыми мышами. Или гоняется за своим хвостом.

– Лучше бы за настоящими, – сказала Вейла. – В смысле за настоящими из носков.

– Надо будет подумать над этим, – сказал Джек. – Кажись, где-то у меня завалялась иголка с ниткой.

– Я могу сама сделать.

– Да что ты, не стоит.

Вейла пожала плечами:

– Да все нормально. Лоретта этого заслуживает.

Джек не нашелся с ответом.

– Почему же у тебя до сих пор нет котенка, раз они тебе так нравятся? – спросил он.

Вейла присела на диван рядом с кошечкой. Она вытянула ноги и уставилась на них.

– Мамочка мне не разрешает, – ответила она. – Не сейчас. Она сказала, – Вейла на миг замолчала, подбирая слова, – что «я недостаточно ответственная, чтобы хотя бы за собой приглядеть», – она снова замолчала. – Мамочка сказала, что разрешит в следующем году, а пока надо подождать.

Ровно то же самое Сара, мама Вейлы, рассказывала Джеку в магазине. Ему нравилось, что Сара все честно объяснила дочери. Вполне справедливо.

– Ты и не заметишь, как год пройдет, – сказал он.

Девочка глянула на него как на дурака, затем будто бы вспомнила, с кем разговаривает.

– А можно мы пока будем дружить с Лореттой?

– Конечно, – Джек пожал плечами. – Думаю, ей бы понравилось.

Вейла повернулась обратно к дивану, где на боку лежала Лоретта. Кошечка заерзала, требуя внимания.

Джек сидел в кресле с гитарой. Он не играл, просто перебирал струны, рассеянно водя левой рукой по грифу. Аккорды рождались под его пальцами так непринужденно, будто его руки были созданы именно для этого, будто умение играть текло по его жилам. Но на самом деле все было абсолютно иначе. Умение обращаться с гитарой далось Джеку с огромным трудом. Далось вопреки всему.

Первая гитара Джека была совершенно ужасной. Родители купили ее, когда ему было двенадцать, – до сих пор он помнил восхищение, охватившее его, когда он впервые увидел инструмент. В посылку были вложены ваучеры, наверное, думал Джек, речь шла о каком-то предложении по почте, которое показалось им выгодным. Наверное, они подумали, что новое предпочтительнее подержанного. Но сейчас они ошибались.

На первый взгляд гитара выглядела неплохо. Правильной формы, с нужным количеством струн. Как он и хотел, это была акустическая гитара со стальными, а не нейлоновыми струнами, и это тоже было хорошо. Но и без более тщательного осмотра сразу становилось ясно, что гитару делали небрежно.

К тому моменту, как она оказалась на Шетландских островах, один край уже был расколот, и задняя часть начала отходить от боковой. В последующие месяцы трещина только росла, до тех пор, пока Джек не увидел внутренности гитары. Играть на ней тоже было мучением: хотя струны установили верно, они располагались слишком высоко над грифом, и зажимать их было сложно и очень больно. Не раз верхняя ми врезалась Джеку в кончик пальца, когда он пытался взять аккорд.

Упорство Джека было выдающимся, и, если бы он с самого начала знал, что гитара только чинит ему препятствия, он, скорее всего, давно бы бросил занятия. В конце концов, не было даже малейшего шанса, что ему купят другую гитару. Для этого у родителей не имелось ни денег, ни желания. Его держала на плаву только надежда, что станет лучше, только мечта, что он сможет сочинять свою музыку. Мелодии, которые он хотел написать, бились в его голове. И с ними боль и разочарование становились терпимыми. Но как долго?

Решение, а точнее сказать, спасение, пришло откуда не ждали – от Генри, отца Вайны. Они росли вместе с Сонни и вместе ходили на китов. Он был шафером на их с Кэтлин свадьбе. Там, где Сонни мрачнел и замолкал, Генри улыбался и болтал без умолку. Их дружба была несколько необычной – они были полной противоположностью друг друга по характеру, но это никогда им не мешало. Генри появлялся в Хамаре по крайней мере раз в неделю, по вечерам или в субботу днем, с полной сумкой пива, большую часть которого выпивал он сам. Генри одновременно и забавлял, и утомлял Джека, поэтому во время его визитов Джек зачастую скрывался в своей комнате. Но не всегда.

Одним вечером, когда в ход пошла уже третья банка пива, у стены возле окна Генри заметил гитару Джека.

– Дай-ка сбряцаю что-нить, – сказал он, поставив банку на ковер, и начал разминать пальцы, как заядлый пианист. – Давненько ничего такого в руках не держал, авось вспомню, что к чему.

Сонни засмеялся.

– Ну, хуже его не сыграешь, – он кивнул в сторону Джека.

Сонни мог быть жестоким при других.

– А ну тихо, – шикнула Кэтлин, – он еще учится.

Она встала и подала гитару Генри.

– Да, дай парнишке шанс, – сказал Генри. – Нужно учиться и учиться, чтобы сыграть так хорошо.

Он ухмыльнулся и ухватился левой рукой за головку грифа. Пробежался по нему пальцами правой и, когда они приняли нужное положение, начал перебирать струны. Открытый аккорд соль, аккорд до, затем снова соль – правда на этот раз прозвучало еще хуже. Генри попробовал взять аккорд ниже – с его места Джеку не было видно, какой именно. Струны звякнули и затихли, Генри убрал руку с грифа.

– Что за хрень? – Генри взмахнул левой рукой так, будто на нее попал кипяток. – Вы где это раздобыли?

Он поднял гитару перед собой, увидел трещину в корпусе и провел по ней пальцем. Попробовал сыграть еще раз, но сдался. Он покачал головой и глянул на притихшего на табурете рядом с кухней Джека

– Это… не гитара, – сказал Генри, держа инструмент. – Это какое-то орудие пыток.

Сонни неловко засмеялся, но оборвал смех, когда Генри встал с гитарой в руках и вышел из комнаты. Открылась дверь прихожей, и они втроем – Сонни, Кэтлин и Джек – выглянули из окна. Они в ужасе смотрели, как Генри вышел наружу, поднял гитару высоко над головой и, держа ее как топор, со всей силы грохнул о землю. Корпус ударился о край садовой ограды, сложенной из камней, и за долю секунды вовсе перестал быть корпусом. Он раскололся и, казалось, вообще чуть не взорвался. Во все стороны разлетелись лакированные щепки.

Генри отбросил в сторону гриф со свисающим с головки клубком струн. Он обтер руки о свитер, отряхнулся от щепок и пошел к машине, будто бы ничего и не случилось. На пьяную голову Генри мог быть непредсказуемым. Мог немного слететь с катушек. Но это было чересчур даже для него.

Сонни ошарашенно запнулся.

– Прости, – он положил руку Джеку на плечо. – Он, наверное… Думаю, он просто… – и вдруг в секунду он взбесился. – Вот же ублюдок! – взревел он вслед удаляющейся машине.

Он собрался уже броситься в погоню, но Кэтлин его остановила.

– Не сейчас, – сказала она, опасаясь, что муж полезет в драку. – Поговорим с ним завтра и все выясним.

Джек чувствовал себя беспомощным, он был почти убит горем. Он все так же смотрел из окна.

– Мне пойти подобрать ее? – спросил он.

– Нет, – ответил отец, – это не твоя забота.

Джек ушел в свою комнату. Он боялся, что если взглянет на обломки гитары еще хоть раз, то расплачется. Он закрыл дверь, лег на кровать и уставился в потолок. Он слышал, как в гостиной вполголоса разговаривали родители, но не различал слов.

Сложно сказать, сколько прошло времени, пока Джек не услышал шорох шин на дороге. Он настолько погрузился в свое горе, что казалось, будто прошло уже несколько часов, но Генри жил в нескольких милях вниз по дороге, так что прошло минут пятнадцать. Этой ночью Джек больше не хотел никого видеть и, заслышав громкий голос Генри, решил во что бы то ни стало оставаться в комнате.

Прошло еще несколько минут. Генри с отцом разговаривали, потом что-то сказала и мать. Сначала голос Сонни звучал зло, но вскоре смягчился. Как же легко он простил друга, подумал Джек.

В дверь постучали.

Он не откликнулся.

Постучали снова.

– Я сплю, – сказал он.

– Выйди, пожалуйста, на минутку, – самым мягким голосом ответила мать. – Генри хочет кое-что тебе сказать.

– Передай ему, что я не хочу ничего слышать.

Пауза. Совещание шепотом. Затем дверь распахнулась. Рядом с Кэтлин стоял Сонни.

– Иди сюда, – сказал он.

Что ж, выбора не оставалось.

У входа Генри сидел на корточках рядом с чехлом для гитары. Чехол был открыт, Генри повернулся к Джеку и достал то, что лежало внутри.

– Прости, что разбил твою гитару, – сказал он. – Пользы от нее все равно бы не было, – он глянул на левую руку и покачал головой. – Хотя какая там польза. Она была просто ужасной.

Перед собой Генри держал целехонькую гитару, развернув ее к Джеку.

– Это моя, – сказал он. – Мож, не такая новая и не самая симпатичная, но намного лучше той хрени, которую я расколошматил в саду.

Он посмотрел на Кэтлин и добавил:

– И которую я обязательно сейчас уберу.

Он продолжил:

– Сам-то я больше не играю и вряд ли снова начну. Так что хочешь – бери. Если разонравится, просто вернешь.

Он шутливо склонился, передавая гитару Джеку, а тот принял ее как величайшее сокровище. Генри ушел в сад, и там больше десяти минут слышались кряхтение и скрежет, пока он подбирал все, что мог найти.

Генри был прав: гитара не была особо симпатичной. Но после месяцев игры на той, от которой сейчас остались одни щепки, она казалась покладистой и удобной – о такой Джек мог только мечтать. К тому же она была больше по размеру, и ее золотой отделкой восхищались даже родители.

День за днем Джек ждал, что Генри приедет, на этот раз трезвый, и скажет, что он чудовищно ошибся, и попросит вернуть гитару. Но этого так и не произошло. Генри не появлялся еще две недели – так стыдился своего поведения, – а потом только спросил у Джека, как успехи. Руки быстро привыкли к новой гитаре, и играть удавалось все лучше. Теперь он проводил с ней еще больше времени, сидел, склонившись и смотря на свои пальцы, пока наконец не начал играть не глядя, пока не выучил, как должны двигаться по грифу руки.

Гитара Генри, которую он, как сказал, купил в пятьдесят седьмом в Эдинбурге, возвращаясь домой из плавания, была единственным инструментом Джека до смерти родителей (она до сих пор хранилась у него на чердаке вместе с их вещами, которые у него не поднялась рука выкинуть). Потом, когда Джек продал поле, часть денег он потратил на подержанную гитару «Мартин» – инструмента лучше он и представить себе не мог. Гитара у него на коленях стала самой ценной вещью из всех, которыми он владел.

Вейла пришла уже на следующий день. Джек как раз возвращался с долгой прогулки: около трех миль по берегу по направлению к Тресуику и столько же обратно по дороге; одна машина проехала мимо него так быстро, что он едва увернулся и чуть не свалился в кювет. Еще издалека он заметил красный дождевик и прибавил шагу.

– Давно пришла? – переводя дыхание, спросил он.

Она кивнула и спрыгнула со старой каменной ограды, на которой сидела.

– Все окей, – сказала она. – Ничего страшного.

– Все равно извини. Не знал, когда ты придешь.

Он распахнул садовую калитку, которую, по всей видимости, прикрыла Вейла – он-то ее никогда не закрывал.

Что-то вспомнив, она широко улыбнулась:

– Я принесла вам подарок, – сказала она. – Точнее, Лоретте.

Вейла нырнула рукой в карман дождевика и вытащила из него фиолетовую тряпичную мышку. Она держала ее за хвост – это была белая лента длиной где-то в три дюйма с узлом на конце – и слегка ее покачивала:

– Мне кажется, ей понравится.

– Ты сама ее сделала?

Вейла опять кивнула.

– Вчера вечером. Мне помогала мамочка.

– Очень мило с твоей стороны, – Джек был тронут. – Думаю, ей точно понравится. Хочешь, пойдем посмотрим?

Джек прошел вперед, открыл входную дверь, повесил куртку на крючок в прихожей и распахнул вторую. Лоретта, которая, по всей видимости, поджидала его в коридоре, пронеслась мимо и выбежала в огород, едва не столкнувшись с Вейлой. На улице она притормозила и обернулась, удивленная, что побег удался.

Джек, который все еще переживал насчет того, чтобы выпускать ее из дома, сделал вид, будто вот-вот бросится за ней в погоню, а Вейла только рассмеялась. Она подбросила мышку в воздух, та упала на каменную плитку, где-то в метре от Лоретты, – и тут до нее дошло. Кошечка настороженно подобралась к игрушке и легонько ударила ее лапой, и, когда коготки зацепились за ткань и мышка моментально взлетела в воздух, Лоретту стало не узнать. Она прижалась к земле, затем, подпрыгнув, набросилась на мышку, схватила ее и зажала между лап. Она перекатилась на спину, кусая и изо всех сил пиная мышку, затем откинула ее в сторону и снова набросилась на нее так, будто мышь убегала от нее по собственной воле.

Вейла была в восторге. Джек успокоился.

– Пойду налью себе чаю, – сказал он. – Играйте тут сколько хотите. Если что, заходите домой.

Он вскипятил чайник, выжал и выбросил чайный пакетик и сел. Хорошая выдалась прогулка – по такому маршруту Джек ходил каждые недели две, если позволяла погода. Сегодня было тепло, настолько, что часть пути он прошел и вовсе без куртки. Он немного посидел у воды, всматриваясь вдаль. Штаны сзади все еще были немного влажные.

Возвращаясь домой – это всегда была худшая часть прогулки, – он думал о песне, которую все никак не выходило закончить, – он оттачивал мелодию и прокручивал строчки в голове. Забавно, что иногда и слова, и музыка ложились легко и быстро, будто бы он просто вспоминал их, а не сочинял, а в другое время собрать их в стройную песню совсем не получалось. Одна строчка закрывала переход к другой, из-за одного слова приходилось переосмысливать все, что уже написано. С какими-то песнями он шел кратчайшими путями – писал поверхностными фразами. А на другие по каким-то неведомым ему самому причинам возлагал гораздо больше надежд. И хотя, скорее всего, никто и никогда не услышит песни Джека, ему самому было важно сделать все правильно.

Джек начал писать песни почти сразу, как только взял в руки гитару. Эти первые неуклюжие аккордовые формы, хаотичные движения пальцев вели его к цели. Ему хотелось играть любимые песни, и он это делал. Он заучивал их и, насколько мог, подыгрывал записям на пластинках. Но ему хотелось пойти дальше – писать свои песни. Джеку – и подростку, и шестидесятилетнему старику – казалось, что в сочинении песен есть что-то чудесное, что-то восхитительное: в мире жило и дышало какое-то чувство, и вдруг оно ложилось на бумагу по желанию того, кто захотел о нем написать. Сочинять песни было для Джека волшебным действом, и ничто за столько лет не смогло убедить его в обратном.

Написать песню значило создать что-то новое. Но в то же время это значило переступить границу того мира, в котором он жил. Джек мог стать кем-то другим. Даже в песнях, основанных на его личном опыте (их было на деле не так-то много), он был кем-то другим, одним персонажем или целой группой, целой галереей образов. Когда Джек писал и исполнял песни, он становился множеством людей. Он становился больше, чем был сам по себе, и жизнь его становилась шире, чем была у него самого. То, что знали о Джеке другие, не говорило ничего о том множестве людей, в которых он обращался, о тех грандиозных поступках, которые совершал, о той великой любви, которую терял, находил и терял вновь. Жизнь Джека становилась просто огромной.

После чая он вернулся в гостиную, остановился напротив полок с альбомами и пробежался глазами по корешкам. Он хотел послушать что-то особенное, но пока не знал, что именно. Он поймет, когда наткнется взглядом. Подходящая музыка, подходящее настроение.

Не то.

Не то.

Не то.

О, может, это? Нет, не то.

И наконец, вот оно. Джордж Джонс – как раз то, что нужно. Яркий и величественный, как расплавленный металл, Джордж Джонс был правильным ответом на многие вопросы, и это был один из них.

Джек вытащил компакт-диск, избранное собрание Джонса, который он купил много лет назад ради одной недостающей песни. В стереосистеме открылся дисковод, и Джек вставил в него диск. Он присел на диван и приготовился слушать.

Джек до сих пор помнил, когда услышал Джорджа Джонса впервые. Точно не дома – у родителей его альбомов не было, – а у друга, лет в тринадцать-четырнадцать. Его зацепила обложка. На вид она была как голливудский постер, воздушная и немного размытая, на переднем плане с серьезным лицом стоял Джордж, а прямо за ним была роскошная Тэмми Уайнетт с объемной прической. Пластинка принадлежала матери его друга, и Джек спросил, можно ли ее ненадолго взять послушать.

В то время Джонс и Уайнетт еще не пользовались особой популярностью среди мальчиков его возраста, но Джеку нравилось, как сплетались их голоса. Ему нравилась и нечеткая грань между их браком в реальной жизни (к тому времени уже почти рухнувшим) и тоской и болью, которую они выплескивали в песни. Голливудской казалась не только обложка[33].

Когда Джек начал петь, ему очень хотелось, чтобы у него был такой же голос, как у Джорджа. С таким же мелодичным, сладкозвучным твангом. Но мечты быстро рушатся: как и всегда, они разбиваются о реальность. У Джека был хороший голос. Он неплохо звучал. Но это не был голос Джорджа Джонса.

Спустя пять песен распахнулась дверь, и мимо Джека, прямиком на кухню, пронеслась Лоретта. Было слышно, как она хрустит и чавкает кошачьим кормом. Спустя пару секунд появилась Вейла, держа за хвост перепачканную мышь.

– Видать, ей понравилось, – сказал Джек, убавив пультом громкость.

Вейла кивнула.

– Она любит играться, – сказала она. – С ней весело.

– Ну и хорошо, – отозвался Джек.

Вейла огляделась вокруг и подошла к стереосистеме. Потом взяла в руки лежавшую на верху колонки коробку диска.

– У мамочки тоже такие есть, – сказала она. Затем, посмотрев на полки, добавила: – Но не так много, как у вас.

Она повернула коробку лицевой стороной и про себя прочитала название. Джек видел, как она, не издавая ни звука, шевелит губами.

– Он так смешно выглядит, – сказала Вейла, глянув на Джека.

Тот взял коробку и согласился. Джордж и вправду выглядел очень смешно: у него был большой лоб и прическа, как у лего-человечка.

– Я где-то читал, – сказал Джек, – что он стриг волосы каждый день, – он попытался вспомнить, так ли это. – И газон, кажись, тоже.

– А зачем? – с ужасом спросила Вейла.

– Да черт его знает, вот честно, – ответил Джек. – Мож, боялся, что они совсем перестанут слушаться. Можно контролировать все вокруг, но только не волосы.

– Да это же глупо.

– Наверное. Но иногда люди делают всякие глупости.

Заиграла следующая песня – «Прекрасный год для роз»[34] – одна из самых совершенных записей, по мнению Джека.

– А можете выключить, пожалуйста? – попросила Вейла после нескольких тактов.

– Эту песню? Или музыку вообще?

– Музыку. Мне не нравится.

Что ж, честна Вейла была в той же мере, что и вежлива.

– Конечно.

Джек нажал кнопку «стоп» на стереосистеме.

Вейла присела на диван, на котором на собственной подушечке умывалась после еды Лоретта.

– А твоя мама знает, что ты тут? – спросил Джек.

От неуверенности внезапно скрутило живот. Девочка гостила у него уже довольно долго.

– Я сказала ей, что ушла.

– И она не была против?

Вейла покачала головой.

– Неа, – ответила она, не поднимая взгляда. – Мама сказала, что ты безобидный.

Она провела рукой по спине и хвосту кошечки.

Джек, обдумывая, прокручивал это слово в голове, а затем повторил вслух.

– Безобидный, – сказал он. – Вот как.

Он вдруг расхохотался. Громко, раскатисто.

Вейла повернулась к нему и непонимающе спросила:

– А что смешного?

Джек и сам бы не объяснил. Но перестать смеяться не получалось.