Однажды стало понятно – точнее, это было понятно уже несколько лет, – что Джеку не по душе работа в поле с отцом. Подростком он помогал, когда его просили, и почти не возмущался. Он не был против. Но при этом он не проявлял и особенного воодушевления или заинтересованности. Он не унаследовал от Сонни ни решительности, ни чувства долга по отношению к этому месту. Он делал то, что просили, но не более того, и Сонни часто приходилось заглядывать ему через плечо, чтобы убедиться, что Джек все делает правильно.

Это слегка разочаровывало – правда, только его отца. Жизнь стала совсем другой, и не замечать этого было невозможно. На островах было полным-полно работы. Ее хватало на всех желающих. Даже Сонни сейчас занимался хозяйством только по выходным. В течение недели он работал в графстве в составе бригады дорожных рабочих, расширял и восстанавливал проселочные трассы. Количество автомобилистов росло, так что работы всегда хватало.

Да и если так задуматься, Сонни только перевалило за сорок. Он был в самом расцвете сил и мог похвастаться отменным здоровьем. Не стоит думать о том, что будет здесь после него. Еще слишком рано. У Джека впереди годы, даже десятилетия, чтобы передумать.

Гораздо больше родителей беспокоило, что Джек не мог ни на чем сосредоточиться. По крайней мере, когда дело касалось работы. Безусловно, Джек был талантливым, но он не проявил себя в школе, так что, когда пришло время идти в колледж или в университет, как сделали некоторые его одноклассники, он не поступил бы, даже если бы захотел. Он не дотягивал по успеваемости. Джек читал книги, слушал музыку, играл на гитаре, помогал, когда нужно. Кэтлин даже и не сомневалась, что, если они не вмешаются, все останется на том же месте. По характеру Джек был из тех, кто плывет по течению, а не борется с ним.

Вопреки ожиданиям, Сонни не стал ни строгим, ни жестоким родителем и уж точно проявлял больше мягкости, чем его отец, но сейчас он решительно провел черту. Плыть по течению не лучший вариант. Особенно в возрасте Джека.

– Какого хрена он делает? Ему уже восемнадцать!

Кэтлин прекрасно понимала, что последует за этими словами. Он, Сонни, в этом возрасте уже отправился в Антарктику, трудился до одури, по колено в крови и ворвани, за какие-то копейки. Еще Кэтлин знала, что большую часть времени на китобойном судне ее муж работал в столовой и что, хотя он то и дело помогал нарезать и готовить мясо, он редко оказывался по колено в ворвани. Еще она знала – Сонни сам однажды ей рассказал, – что по какой-то неведомой причине он был в ужасе от времени, проведенного на китобойце, и не испытывал ни капли ностальгии по тем годам, в отличие от других моряков. Но кроме всего этого, Кэтлин знала, что с Сонни лучше не спорить.

– Раз он сам ничего не делает, – сказал Сонни, – значит, надо подтолкнуть. Пускай остается в доме, коли хочет, но с этих самых пор он тоже платит за еду и счета. А значит, ему нужна работа.

Кэтлин разрывалась. Она была согласна с мужем. Джеку пора прекращать бездельничать. Ему нужно хоть чем-то заниматься. Но лучше сказать ему об этом аккуратно, без резких толчков. Она переживала, что без их помощи он ошибется в выборе, ошибется в пути.

– Можешь замолвить за него словечко? – попросила она Сонни. – Подыскать что-нить в графстве?

Сонни согласился.

Но Джек ожидаемо отказался латать дороги или строить муниципальное жилье. Эта работа тоже была ему не по душе. Он подумывал отправиться в Саллом-Во – работы там было навалом. Но это принципиальное стремление росло из желания досадить отцу, что все-таки было недостаточным аргументом. И вот, оттягивая этот момент, насколько возможно, Джек устроился на склад компании, которая поставляла свежие продукты в мелкие магазинчики по всем островам. Эта работа не требовала особых усилий. Он проверял товары, которые по утрам привозил паром. Затем просматривал заказы магазинов и сверялся с тем, что загружено. Ему неплохо давались эти задачи, но он особо не выделялся. Так что, когда год спустя освободилась вакансия заведующего складом, никто и не подумал предложить ее Джеку.

Теперь Кэтлин переживала за него гораздо сильнее, чем до того, как он вышел на работу. И это грызущее назойливое беспокойство со временем только росло. Сейчас на островах царила свобода, не знакомая ни Кэтлин, ни Сонни в годы их юности. Свобода выбирать, какое будущее, какую жизнь ты хочешь. Появились вакансии, о которых раньше и не слышали. Появились возможности добыть больше денег. Появилось ощущение, что все растет и расширяется. Ее сын был умным – умнее родителей, как считала Кэтлин, – но он даже и не думал чуть пошевелить мозгами, воспользоваться теми возможностями, что были вокруг. Его вполне устраивала работа на складе, крошечная зарплата и путь, ведущий в никуда.

Правда, тут скрывалось нечто большее. Дело было не только в работе. Мир Джека был слишком узок для Кэтлин. Ему исполнилось двадцать, и почти каждый вечер он проводил дома с родителями. У него практически не имелось друзей – как и раньше, – и единственное его общение за пределами дома, по крайней мере о котором знала Кэтлин, ограничивалось пинтой-другой в компании коллег в субботу до автобуса домой. Она видела недостатки в его характере, в том, как он жил, и ее беспокоило нежелание Джека бороться с этим. Всю энергию, все усилия Джек вкладывал только в одно – в игру на гитаре.

Сонни не разделял беспокойства жены, хотя и соглашался с ее наблюдениями. Их сынок работал – что уже хорошо, – и, насколько они видели, у него неплохо получалось. Нужно было радоваться тому, что есть. Сонни всегда считал, что жизнь бросает каждому вызов, и, если не принять решение самостоятельно, рано или поздно выбор все равно будет сделан, несмотря ни на что.

– Что-нить точно случится, – говорил Сонни, – Джеку наскучит, он устроится куда-нить еще. Или найдет новых друзей. Мож, даже влюбится.

Кэтлин поднимала брови, едва удерживаясь от смеха, а потом замолкала. Мысль о том, что Джек влюбится, казалась ей такой маловероятной, такой чуждой, что ее сердце разрывалось от едва сдерживаемой грусти.

Ох, Джек…

Но правда была еще и в том, что, несмотря на все волнения, сейчас Кэтлин чувствовала себя гораздо счастливее, чем раньше. Счастливее, чем до смерти Тома десять лет назад. Устремленность, которая когда-то двигала ей, влияла на все решения, принимаемые вместе с мужем, давно сошла на нет. Они не зажили богато, в отличие от других, но и сводить концы с концами им больше не приходилось. Все устаканилось. И теперь, когда Джек начал зарабатывать, они жили лучше, чем когда-либо могли себе представить. Кэтлин чувствовала, как ослабевает напряженность, словно утекая куда-то. Она наконец могла вздохнуть спокойнее, могла расслабиться – и те же медленные перемены она замечала в муже. Мирные времена наступили и для него, пусть даже он так сопротивлялся их приходу. Ему не был по душе ремонт дороги, но нравились люди из бригады, и в эти дни, казалось, он с еще большим удовольствием работал в поле. Будто бы он только-только понял, как сильно ему это нравится: пасти овец, чинить стены и изгороди, сажать и собирать урожай. Грязный и измотанный, он возвращался вечерами с работы, заправлял прядь волос Кэтлин за ухо и целовал ее в щеку. В Сонни проснулась нежность, которую Кэтлин никогда не замечала раньше.

Ах, но Джек!

Потом случилось так, что Генри, все еще лучший друг Сонни, сломал лодыжку. Абсолютно по-дурацки.

– У Генри все как всегда, – отозвалась на это Кэтлин, но она была не очень справедлива.

Генри слезал с трактора – он купил его совсем недавно, – но оказался недостаточно внимательным. Нога соскользнула с верхней ступеньки ровно в тот момент, когда он спрыгивал на землю, и крепко зацепилась за перекладину. А поскольку сам он находился в движении, кость хрустнула, и ногу в тот же миг пронзила боль. На секунду он повис вниз головой, а затем нога, мучительно вывернувшись, выскользнула из-за перекладины. Вопли Генри долетели почти до Тресуика.

Многие недели после этого им нужна была помощь. Лорин, жена Генри, и его дочки Вайна и Энн кормили животных, а Генри ковылял за ними – нога закована в гипс – и выкрикивал инструкции, иногда размахивая тростью. Но работа этим не ограничивалась: нужно было ухаживать за хозяйством, чинить сломанное, готовиться к ягнению. А еще у Генри был старый баран, к которому боялись подходить и девочки, и Лорин. На то были свои причины: более вспыльчивое и требовательное существо еще нужно было поискать.

Взять Джека в помощники было идеей Сонни. Если задуматься, странный выбор, ведь Джек был не самым практичным человеком в округе. Но сам Сонни слишком много работал, и ему не удавалось выкроить больше часа на помощь другу, так что он предложил то единственное, что смог придумать, – отправить на подмогу своего сына. Джеку это, конечно, не очень нравилось, но он согласился. Возражать в принципе было бесполезно. Все уже решили без него.

С этого момента каждое воскресенье Джек становился помощником Генри, его подручным, и работал у него столько часов, сколько требовалось. Генри прекрасно понимал, что Джек не такой, как его отец, и хуже справляется с тяжелой работой, но получить бесплатного работника на один день в неделю было хорошей сделкой. За труд Джеку не платили, но он обедал вместе с семьей Генри. Без четверти час они прекращали работу, вешали на крыльце куртки и мыли руки в ванной комнате – к тому моменту еда уже ждала их на столе.

Обеды проходили шумно. Генри был не был прочь поболтать, его жена и дочери тоже не отличались молчаливостью. Остроумные и словоохотливые, они всегда были рады вставить свою реплику. Чаще всего они наслаждались компанией друг друга. Конечно, возникали и споры, но до ссор не доходило: смех одной или другой дочери быстро их гасил. Они могли поспорить, поругаться и помириться между двумя глотка́ми.

Для Генри эти воскресные обеды значили очень много. Каждый раз он чувствовал гордость. Гордость за двух дочерей и жену, гордость за дом, заставленный кучей безделушек, гордость за обед, приготовленный Лорин, чаще всего из того, что имелось у них в хозяйстве. Генри был счастливее многих. И ему нравилось показывать гостям свою благополучную жизнь. Даже если гости были такие неловкие и тихие, как Джек.

Сынок Пейтонов вырос неплохим парнишкой, тут и спорить нечего, и Генри относился к нему как к племяннику. В конце концов, он знал его с пеленок. Но вот слова из пацана не вытянешь, это уж точно. На улице Джек достаточно свободно разговаривал о делах и что-то напевал себе под нос, пока работал, – но за столом все было абсолютно иначе. Он всегда благодарил Лорин за обед, говорил, что было очень вкусно. Но каждую следующую реплику тянули из него клещами. Если у него что-то спрашивали напрямую, он утыкался взглядом в тарелку и бормотал что-то в ответ так быстро и тихо, насколько только мог. Чаще всего он просто слушал и был вполне доволен этим, доволен находиться в кругу семьи.

Спустя недель шесть, может восемь, Генри заметил перемены в Джеке, в том, как он ведет себя за столом, в особенности с Вайной. На первый взгляд, совсем мелочи: как он поворачивает голову, чтобы посмотреть на нее и услышать, что она говорит, как он кивает, соглашаясь с любым ее мнением (а у Вайны было свое мнение абсолютно по любому вопросу). Такое внимание, хоть и трудно уловимое со стороны, возникает только в одном случае. И Генри, считавший себя наблюдательным человеком, заметил его.

Он поделился своими подозрениями с Лорин, но она отнеслась к ним скептически. Джек и Вайна знали друг друга с младенчества. Они играли вместе в детстве, а потом, с возрастом, охладели друг к другу. Все эти годы они просто дружили – не больше. Лорин не видела ни единого признака, что что-то поменялось.

Да и кроме того, они говорили о Джеке. Господи, о Джеке! Единственным, к чему он проявлял интерес, была гитара, доставшаяся ему от Генри. И даже на ней он бренчал только за закрытыми дверями. И ни за какие коврижки его было не выманить оттуда, чтобы сыграть перед гостями. Лорин покачала головой. Муж точно ошибся.

Но уже в следующие выходные она изменила свое мнение. Ее раздражало, что муж все понял первым, но тем не менее он был прав. Что-то в Джеке изменилось, в нем появилась толика внимания к девушке. Осторожные взгляды за столом. Но вот в чем дело: так себя вел не только Джек. Лорин дважды заметила, как Вайна смотрит на него, но отворачивается, поймав взгляд матери. Это было совсем на нее не похоже. Вайна была полной противоположностью Джека. Самоуверенная, компанейская. Не совсем оторва – если не считать того, что возвращалась от друзей позднее обещанного, – но с независимым характером, что радовало Лорин. Всегда думала своей головой. Она была таким ребенком – точнее, не совсем ребенком, ей уже исполнилось девятнадцать, – за которого родители могут не бояться – не бояться, уверенные, что он найдет свое место в мире, что он сам решит, что для него лучше.

Но был ли Джек тем лучшим?

Генри и Лорин разговорились об этом перед сном, лежа рядом в темноте. Они рассматривали такую возможность. Вайне может встретиться мужчина и похуже – тут они сошлись во мнениях. Джек был неплохим парнишкой. Толковым, хотя сразу и не скажешь. Но с ним будто бы что-то было не так. Так сказал Генри – он делился с женой опасениями, лежа на своей стороне кровати. Мальчик очень закрытый, сказал он. Будто бы прячется от всего мира.

Лорин не стала спорить. Ей, как и мужу, нравился Джек, но думать о нем и дочери как о паре казалось неправильным. Никаких устремлений, рассуждала она, равнодушный ко всему, кроме музыки, – что же в этом хорошего? Лорин не могла представить себе, что он чего-нибудь добьется. Но она запросто представляла, как он до самой пенсии ходит на одну и ту же не требующую особых усилий работу. Как до конца жизни спит в детской спальне.

Вайне может встретиться мужчина похуже – но она может найти спутника и получше.

Конечно, они опережали события. Пока Вайна и Джек только переглядывались за столом и, зная Джека, дальше, может, и не зашли бы. У него даже не хватало смелости заговорить с ней во время обеда. А если бы она первая сказала ему хоть слово, он бы убежал от нее на милю, а то и дальше.

Дни шли, а Генри все думал об этом. Совсем не мог выбросить из головы. Вертел и так, и эдак, будто камешек в кармане. Он чувствовал, что своими словами и мыслями будто предает и Джека, и Сонни. Он гадал, как бы отреагировали Кэтлин и Сонни, если бы узнали. Наверное, обрадовались бы. Вайна вытащит его из раковины, думали бы они, покажет ему, что мир не ограничивается музыкой. Генри думал и об этом тоже. Из них бы вышла неплохая пара. Говорят же, противоположности притягиваются. Может, будет неплохо, если… Ох, а потом – он перескочил в мыслях дальше, – если они расстанутся?.. Это будет кошмар для всех. Отвратительный и неприятный кошмар. И раз за разом Генри приходил к одному: вероятность такой катастрофы слишком велика. Лучше и вовсе не начинать. По крайней мере, тогда он перестанет об этом думать.

Шел 1981 год. Теперь дети сами выбирали, кого любить. Особенно такие дети, как Вайна. Если что-то поселится в ее мыслях, в сердце, ее не отговоришь. Поэтому Генри чувствовал, что действовать нужно скорее. И если нужно кого-то отговаривать, то только Джека.

В следующее воскресенье Генри отбросил все сомнения. Вайна и Джек переглядывались хоть украдкой, но все чаще и чаще. Они ловили взгляды друг друга и улыбались между глотка́ми. Улыбались! Джек влюбился по уши.

Генри понял, что пришла пора вмешаться.

В тот день они с Джеком наводили порядок в большом сарае перед потеплением. Стоял конец марта, но в воздухе уже чувствовались перемены. Хотя было так же холодно, так же влажно, так же темно, весна уже наступала. Генри сидел на низком табурете с тремя ножками, пристроив ногу на перевернутой корзине, и смотрел, как Джек собирает инструменты со всех мест, где их когда-то бросили, и раскладывает по порядку. Вон там, указывал Генри. Повесь на дверь. А это положи на скамейку. Где-то тут был второй такой.

Конечно, он оттягивал разговор, но это не могло продолжаться вечно. Нужно просто начать, подумал он, иначе он так никогда и не скажет, что хотел.

– Джеки, – позвал он, но тот не откликнулся. Генри повторил громче: – Джеки!

Джек стоял в середине гаража, где-то в шести метрах от него, с кувалдой в руках.

– А это куда? – спросил он.

– Пока никуда, – ответил Генри. – Подержи ее немного, надо тебе кой-чего сказать. Или, не знаю, положи ее куда-нить, – он прочистил горло.

Джек остался стоять с кувалдой в руках.

– Ну… Я тут подметил… Точнее, мы с Лорин… заметили, что тебе нравятся обеды тут, с нами, я очень этому радуюсь.

Джек кивнул, и Генри снова прочистил горло.

– Знаешь, для нас обоих ты, вот, как часть семьи. Мы с Лорин… – его голос сорвался. – Для нас ты и Вайна как брат с сестрой, понимаешь?

Джек сделал вид – хотя он ничего не понимал, – будто волнуется, что тот скажет дальше.

Генри вздохнул.

– Я что хочу сказать-то… Мы заметили, вместе с Лорин, будто вы с Вайной нашли общий язык. Будто нравитесь друг другу.

Джек покраснел. Он отвернулся, но скрыть пышущие алым щеки было невозможно. Он ссутулился, посмотрел вниз на кувалду в руках и больше не отрывал от нее взгляда.

– Ну конечно, – продолжал Генри, – я радуюсь, что вы двое ладите. Это здорово. Но я тут подумал, точнее, мы подумали, что хватит и этого. Дружить – это здорово, но что-то больше, – он посмотрел наверх, – ну, это будет не очень хорошо. Точнее, вообще не хорошо. Для тебя. Для Вайны. Для всех.

До конца жизни Генри помнил, как Джек взглянул на него тогда. Со смущением, даже с унижением. Но в его взгляде было что-то еще. Парень стоял так, словно кувалда в его руках весила больше, чем он мог поднять, словно его ноги вот-вот подкосятся, словно какой-то крошечный проблеск надежды, освещавший его путь, только что потушили.

Генри затаил дыхание. Он уже жалел, что вообще открыл рот.

Джек не пришел в следующее воскресенье. Как и в воскресенье после него. Он вообще больше не приходил. К тому моменту нога Генри почти срослась, и он уже мог справляться с хозяйством самостоятельно. Он не сказал Сонни ни слова о произошедшем и надеялся – предполагал, – что и Джек ничего не скажет. Вайна спрашивала, куда подевался Джек, и Генри видел, слышал в ее голосе, что разочарование было обоюдным. Его слова ранили всех. И вину за это он будет нести до конца своих дней.

Вскоре после этого Сонни сообщил ему, что Джек переезжает в Глазго.

10

Удивительно, думал Джек, как иногда бывает тихо. Обычно рядом почти всегда что-нибудь шумело. Он просыпался от блеяния овец или от карканья ворон и крика чаек. Он слышал, как лает собака, как трещит мотор. Он слышал, как гудит ветер. Довольно часто, на самом деле, слышал. Но сегодня утром – ничего. Ни единого звука. Даже Лоретта еще не прошмыгнула в комнату. Джек ничего не слышал. Он прислушивался, прислушивался, но все живое на острове вдруг разом затихло. Звуки исчезли.

Иногда Джеку снились кошмары, будто он оглох и мир погрузился в тишину. И поскольку большую часть удовольствия он получал именно через слух, глухота, на его взгляд, была худшим исходом из всех возможных.

Тишина подобна вакууму. Она притягивает звуки. Звуки из воображения. Звуки из воспоминаний. Джек лежал на кровати, смотрел на видневшийся в окне квадрат белого неба и прокручивал в памяти ужасные звуки двухдневной давности. Как остановилась машина. Как рыдала Сара. Как по узкой дороге летела скорая помощь. Как приехала полиция и посыпались вопросы. Как уехала скорая с Вейлой и Сарой. Когда он пытался прокрутить в голове тот день, все будто погружалось в туман. Он не мог четко вспомнить ни единого момента. Но он слышал. Снова и снова. Он ясно слышал даже звук своих шагов, когда они вместе с Лореттой возвращались домой по щебеночной дороге.

С того вечера Джек не спал. Хотя, может, и спал, но не замечал, как просыпался. Все время он был в каком-то полубессознательном состоянии. Он ложился и снова вставал. Он бродил по дому. Вроде что-то ел.

В дверях возникла Лоретта. Она прошмыгнула в комнату и замерла у изголовья кровати, смотря на Джека снизу вверх. Джек задумался, чувствует ли она, что что-то не так, или не шумит только потому, что он сам ведет себя тихо. Лоретта ждала, смотрела на него. Он вздохнул, спустил ноги с кровати и встал. На нем была старая белая футболка и красные пижамные штаны в клетку. Он пошел на кухню вслед за Лореттой.

Вейла была в Абердине. Их направили не в больницу Леруика, а сразу в аэропорт, где на санитарном самолете они улетели с Шетландских островов. Врачи не смогли установить, есть ли повреждения внутренних органов, так что заподозрили худшее. А больше Джек ничего не знал. И даже это он услышал от Вайны в вечер после аварии. Она позвонила ему уже под ночь, чтобы узнать, как он, предложила завезти еды и, если нужно, что-нибудь приготовить. Он отказался. Не хотел никого видеть ни в тот вечер, ни потом. До Вайны дошли новости от подруги Сары, но ей не хватало информации. Она хотела узнать все из первых уст. Вот только Джек не мог сказать ей ничего конкретного.

Он тоже ждал вестей, но не знал, у кого спросить. Он звонил в больницу наутро после аварии, но его спросили, является ли он родственником, и ему пришлось признаться, что нет. Собственно, вот и все на этом. У него не было номера мобильного Сары, да даже если и был, он бы не осмелился ее беспокоить.

Так что он ждал.

И ждал.

Лоретта подняла голову от миски и снова на него посмотрела. Он мерил кухню шагами, и его нервное мельтешение мешало ей завтракать. Она недовольно била хвостом по линолеуму.

Джек повернулся к двери. Точно, он пойдет в магазин. Наверное, Вайне уже рассказали что-нибудь новое – это был лучший вариант из всех возможных. Он вышел на крыльцо, начал спускаться по ступенькам и вдруг остановился. На нем все еще была пижама, и он не имел ни малейшего понятия, сколько сейчас времени. Он вернулся в дом и с удивлением узнал, что до полудня оставалось чуть больше часа. Он не мог заснуть до самого утра, но потом, видимо, все-таки провалился в сон. Он натянул джинсы, футболку и поверх нее свитер, отыскал ключи от машины и снова вышел на улицу.

В магазине были посетители. Снаружи стояли две машины. Через витрину он видел людей внутри. Поэтому он остался сидеть. Сейчас он не готов сталкиваться с чужими. Только с Вайной.

Спустя несколько минут первый посетитель вышел из магазина и направился к машине. Джек не узнал его, но ему бы и не удалось: он низко опустил голову, делая вид, будто копается в телефоне. Спустя пять минут дверь снова распахнулась. Это вышли Энни и Грэм, супружеская пара, жившая в паре миль вниз по дороге. Он поднес телефон к уху, будто разговаривает. Заметив его, они приветственно помахали. Джек дождался, пока они уйдут.

Вайна, по всей видимости, его заметила. Наверное, увидела, как он подъехал, и поняла, что он ждет. Она встретила его в дверях магазина и обняла. Он не ожидал этого – и уж точно не ожидал того, что у него перехватит горло от горя, когда она сочувственно погладит его по спине.

– Ох, Джеки, – сказала она, отстранившись, – как ты? Держишься?

Он покачал головой.

– Есть новости?

– Не особо, – сказала она. – Почти ничего. Только что она все еще там. Вчера вроде была какая-то операция. Это по словам Линды, но она не уверена. Никто ничего не знает наверняка, – она чуть отшагнула. – Я думала, Сара тебе позвонит.

Он снова покачал головой.

– И зачем ей? Это ж я во всем виноват.

– Ты виноват? Ты о чем вообще? Не ты же был за рулем.

– Не я, – сказал Джек, – но Вейла, она… – у него перехватило дыхание. – Собирала для меня цветы. На мой день рождения.

Он только потом все понял. Стебли дудника на асфальте.

Вайна задумалась.

– Господи, Джеки, – она надула щеки и с шумом выдохнула, – это кошмар. Ужасный-ужасный кошмар. Но ты в нем не виноват, – она положила ладонь ему на плечо. – Единственный виноватый здесь – тот идиот, который сидел за рулем. Фрэнки, он раньше жил здесь, дальше по дороге, – она указала в том направлении пальцем. – Хочется спросить, о чем он вообще думал, когда так гнал.

У Джека скрутило живот.

– Мож, присядешь? – спросила Вайна, увидев, как он покачнулся.

– Не надо, – сказал Джек. – Я пойду. Домой. Позвони, если что-нить узнаешь. Не важно что.

Он повернулся к двери. Над головой звякнул колокольчик.

Они вернулись домой спустя два дня. Вейла и Сара, а с ними Гэри, отец Вейлы. Джек увидел их из окна в то же утро. Наверное, они прилетели первым рейсом. Он видел, как к дому подъехала машина, как из нее выбрались двое взрослых. Затем, почти сразу, с заднего сиденья вылез небольшой сверток – отец вел Вейлу к дому, обнимая за плечи, а не нес на руках. Ее завернули во что-то похожее на одеяло. Спеленали. Она казалась такой маленькой. Джек задумался, пришлось ли врачам разрезать на ней дождевик.

С такого расстояния не было видно никаких повязок и гипса, но Джек точно знал, что они были. Сломаны рука и три ребра, порезы и синяки. Никакой операции не было. Врачи подозревали сотрясение мозга, повреждения внутренних органов. Но она была в порядке. Едва шевелилась, все болело, но она была в порядке.

Как и тогда, об этом ему сказала Вайна. Она позвонила за день до приезда, отругала его за то, что он так и не позвонил Саре – она записала ее номер на обороте чека, – и рассказала, что узнала.

– Они приедут завтра, мож, послезавтра, – сказала она. – Сходи к ним в гости, они обрадуются тебе, как родному.

Джек не верил в это. Они не обрадуются. Даже если Сара и не винит его в аварии, она наверняка злится, что он не звонил, не спрашивал. Он уже слишком долго прятался в тени и не видел другого выхода. Он поступал так всегда.

Джек вернулся в гостиную – его тошнило, путались мысли. Он сел на диван рядом с Лореттой – она неторопливо вылизывалась – и вдруг почувствовал, как внутри поднимается волна отвращения к себе. Он – жалкое подобие человека. Только зря занимает место. Зря существует. Год за годом, десятилетие за десятилетием он просто стареет, проводит дни так же бесполезно, как если рассыпать семена по бетону, прожигает жизнь. Да его даже человеком назвать сложно.

Ему хотелось швырнуть что-нибудь, закричать, завопить, ударить по мебели. Но он опасался напугать Лоретту. Он встал и пошел во вторую спальню, взял с единственной стоящей там кровати подушку и изо всех сил сжал в кулаках, пока не побелели костяшки и от напряжения не разболелись пальцы.

Он положил подушку обратно на кровать и расправил покрывало на одеяле. На диване засыпала кошечка.

В следующие дни Джек почти все время отсиживался дома. Рано утром он уходил на прогулку и поздно вечером ездил на работу. В остальное время он почти не выходил. Почти ничем не занимался. Не возился в огороде. Даже музыка его больше не привлекала. Джека тошнило от себя. Тошнило от того, кем он стал, точнее, кем он был всегда.

Прошла неделя. Отец Вейлы уехал. Джек видел, как одним утром он сел в такси и не вернулся – но и Сара с Вейлой больше не показывались. Наконец, не в силах больше выносить собственное бездействие, Джек задумал сделать что-нибудь стоящее, что-нибудь хорошее. В тот же день, когда закончился ливень, он остановил машину перед домом Сары. Он потянул за ручной тормоз и переключил передачу на нейтраль. Но глушить двигатель не стал: ему нужно будет быстро отсюда уехать. Он не может мешкать.

Джек посмотрел на пассажирское сиденье и стоящую на нем картонную коробку. В ней сидела Лоретта. Он положил руку на коробку так, будто хотел смахнуть пыль, открыл дверь и потянулся за коробкой.

Кошечка совсем не нервничала, она доверяла Джеку. Когда он посадил ее в коробку, она выпрыгнула, думая, что это игра, потом снова запрыгнула внутрь. Тогда Джек захлопнул створки коробки, блокируя ей выход. Она мяукнула и потянулась носом к полоске света посередине коробки. Затем протянула к ней лапу. И еще раз – теперь жалобнее – мяукнула.

– Вот так, – прошептал Джек, – сейчас тебя выпустят, и все будет хорошо.

Он поставил контейнер с едой на коробку, вытащил их из машины, повернулся к дому и поднялся по ступеням. Джек чувствовал, что вот-вот уронит коробку. Он поставил ее прямо перед синей дверью, выпрямился и перевел дыхание. Он уже жалел о том, что даже еще не закончил, уже скучал по этой крошке. Лоретта мяукнула – еле различимый звук почти разбил ему сердце.

Джеку хотелось в последний раз вытащить Лоретту, взять ее на руки, прижаться щекой к ее мордочке, почувствовать, как она сопротивляется, как трется об его ладонь. Но он знал, что тогда она сбежит, испуганно и возмущенно вырвется из его рук. Невыносимо видеть, как он предает ее доверие.

Но это осчастливит Вейлу. Он не сомневался. Разумеется, после всего, что произошло, Сара разрешит оставить кошку. Это осчастливит и ее. Он верил, что принял верное решение.

Он чуть наклонился вперед и громко постучал в дверь, потом сбежал по ступеням, сел в машину и уехал. В горле стоял комок, на глаза что-то давило. Джек почувствовал себя больным. Он повернул направо, на шоссе к Тресуику, но где-то через милю снова свернул направо на разбитую проселочную дорогу, в конце которой стояла изгородь и металлическая калитка. Рядом с ней как раз хватало места, чтобы бросить машину. Он выбрался, прошел через калитку и по полю направился к морю. Пасущиеся овцы поднимали головы и, не почуяв от него никакой опасности, возвращались к траве. Один крепкий, толстенький ягненок подбежал к матери, просунул под нее голову и чуть не сбил бедолагу с ног.

Берег от поля отделяла изгородь, но Джек отыскал место, где проволока провисала, и перелез через нее, ступив на грубый песок. У моря громоздились кривые зазубренные валуны. Когда Джек был подростком, отец научил его, как возводить и чинить стены с помощью необработанных камней с поля, заделывать время от времени появлявшиеся дыры, перекладывая все те же камни, лежащие здесь уже не одно поколение. Это была неспешная работа, головоломка, которую не решить с наскока. Положил один камень и осматриваешь груду вокруг себя. Какой взять следующим? Может, вон тот – с коркой ярко-желтого лишайника с двух сторон? Или другой – с гладкой лицевой стороной, но изломанной изнаночной? Бери какой угодно. Нужно выбрать. Только не раздумывай слишком долго, всегда говорил Сонни. Твои глаза и руки все сделают за тебя. Только так все встанет на свои места.

Джеку казалось, что это похоже на песню. Все эти варианты. Нота, слово – и каждый выбор открывает новые пути. Каждый выбор препятствует другим маршрутам. И так строишь и строишь. Уши все сделают за тебя.

Те стены, с которыми Джек помогал в юности, стояли до сих пор. Они разделяли и окружали небольшие поля. Но, когда часть из них потребовала ремонта, Эндрю-младший заменил их на проволочную изгородь. Так быстрее. И безопаснее. Так что теперь, когда камни осыпались, вместо них вокруг поля появлялось новое ограждение. А стены одна за другой устаревали.

Может, так и с песнями из прошлого? Они устарели, и их заменили на новые. Джек так не думал, но не исключал такой возможности. Его песни, которые никто никогда не слышал, наверное, устарели сразу, как появились в записи. Он постарался вспомнить хоть одну, воспроизвести в своей голове, успокоить себя мелодией. Но на ум совершенно ничего не приходило.

На пляже – если так можно назвать это нагромождение булыжников – Джек внимательно смотрел себе под ноги. Упасть можно было на каждом шагу. То и дело подворачивались лодыжки, пока он шел к воде. Широким шагом он переступил с одного валуна на другой, потом совсем мелкими шажками двинулся по камням дальше. Однажды неподалеку отсюда Джек нашел птенца галстучника, мягкого, серо-белого в крапинку, тот прибился к земле, почти неотличимый от камней, между которыми прятался. Джек сел на колени, внимательно посмотрел на птенца, ожидая, что тот улетит. Но птенец никуда не двинулся.

Джек услышал пронзительный крик чибиса, тот раздался с дальнего берега – тонкий металлический звук, скользящий с ноты на ноту, он напомнил ему электрогитару. Он услышал похожий на йодль крик кроншнепа. Он услышал звон тарелок и настойчивые аплодисменты волн.

Даже не особо осознавая, Джек всегда верил, что место, где он живет, этот пейзаж, с которым он так хорошо знаком и частью которого в некотором смысле является, принадлежит кантри-музыке. Ему непросто было облечь эту идею в слова, да и он уже представлял, как будут хмыкать и хихикать соседи, если он вдруг решится поделиться своими мыслями. Но он верил в это. Он чувствовал, что гранит, топи и темные воды Шетландских островов являются частью той же музыкальной географии, что и выжженные солнцем пастбища Техаса и Нью-Мексико, что и горы и ущелья Кентукки и Теннесси. От них Шетландские острова отделял океан, но, если подумать, что такое океан? Просто еще одна дорога.

Джек почувствовал… он не мог сказать точно, что именно, но это было похоже на огромный зияющий голод. Внутри была дыра, больше его самого, больше острова, больше океана, больше всего сущего. Эта дыра была заключена в нем. И он, в свою очередь, был заключен в ней.

Он подошел ближе к волнам, мыски ботинок потемнели от воды. Он шагнул вперед. Шок и холод будто бы зубилом прошлись по его коже. Носки сразу же промокли, ноги заломило. Еще один шаг, затем другой. Мышцы на ногах сводило от холода. Штанины намокли, наверное, дюймов на пятнадцать снизу, а прилив все усиливался.

У воды берег резко обрывался, и от холода Джека пошатывало. Неустойчивые камни могли легко выскользнуть из-под ног. Он собрался сделать еще один шаг – бездумно, неосознанно, просто потому что – и вдруг поскользнулся. Одна нога поехала вперед, а вторая подогнулась. Джек упал, съежившись, руки и ноги ушли под воду. Он свалился на спину, не отрывая глаз от горизонта. Легкие сжались – он хватал ртом воздух.

– Чтоб тебя! – громко сказал он.

Его била дрожь. Волны набегали на грудь. От каждой перехватывало дыхание. Он слышал только этот ужасный ритм и от головы до ног чувствовал искрящуюся боль. Все остальное словно исчезло. Он бы с легкостью мог остаться тут и не бороться с холодом. Он бы с легкостью мог откинуться на спину, закрыть глаза и отдаться на волю океана. Это было бы логично. Для него. И, наверное, для других.

Но он не стал.

Приподнявшись, Джек попытался отползти, замерзшими руками хватался за камни на дне. Он перевернулся на бок, попытался отдышаться, затем с трудом поднялся на ноги.

– Господь! – его так трясло, что он едва мог говорить. – Господь!

Даже не оглядываясь, он потащился по склону к полю. Снова отыскал провисшую проволоку и перелез через изгородь. Снова на него смотрели овцы: вот он, шут гороховый, вымок до нитки и идет, шатаясь. Джек надеялся, что никто, кроме овец, его сейчас не видит. Он торопливо шагал к калитке.

В машине он поискал что-нибудь сухое, на что можно было сесть, но обнаружил только полиэтиленовый пакет. Он положил его на водительское сиденье и залез в машину. Джека все еще трясло, и он не сразу смог завести двигатель. Он включил печку и развернулся на машине. Очень медленно. Вперед, поворот, стоп. Сдать назад, поворот, стоп. Вперед. Дорога казалась еще более раздолбанной, чем час назад. Джек чувствовал, как каждая ямка, каждый случайный камешек с глухим звуком врезается в его тело.

Он свернул налево, на главную дорогу – она была пуста. Еще один поворот налево, к дому Сары, – Джека пронзила ужасная мысль, что перепуганная Лоретта до сих сидит там, в коробке, на крыльце. Но крыльцо пустовало. Значит, кошечка в доме. Скорее всего, спит и уж точно счастлива. Может, свернулась калачиком на кровати Вейлы, а та ее гладит. Лоретта мурчит.

Он доехал до дома, припарковался и вылез из машины. Он чувствовал, что от холода его не слушаются ни руки, ни ноги. Что они болят. Ему бы не помешала ванна. Нужно согреться. Снять напряжение.

– Господь, – снова сказал он, – ну и денек.

Он знал, что завтра появятся синяки, уже чувствовал их на ноге, на левой ягодице. О чем он вообще думал, когда плескался в море? Он же мог умереть. Мог убить себя. Он снял и повесил куртку. На линолеум упала капля. Кап. Потом еще одна. Кап. Он снял ботинки и поднял их. Внутри захлюпало.

Промокший насквозь Джек повернулся ко второй двери и только тогда заметил маленький желтый бумажный стикер на матовом стекле. На бумажке большими буквами было написано:

ДЖЕК, КОНЧАЙ МАЯТЬСЯ ДУРЬЮ!

Джек недолго пролежал в ванне. Вода остыла за несколько минут, и он вылез еще до того, как кожа начала сморщиваться. Лежа в ванне и глядя на потолок из пенопластовых плиток, он думал о записке Сары. После этих хлестких слов на двери он чувствовал себя одновременно и лучше, и хуже. Лучше, потому что она протянула руку и подарила шанс, который, как ему казалось, он упустил. И хуже, потому что та мелочь, о которой она просила – перестать наконец прятаться, – отнюдь не казалась ему мелочью. Самобичевание легко оборачивается жалостью к себе. Джек знал это получше многих.

Он натянул чистую одежду: джинсы, серый свитер. Оглянулся вокруг: может, взять что-то с собой, подарок или что-нибудь такое, – но ничего не нашел. Под кофейным столиком обнаружилась одна из мышек, которые Вейла делала из носков – игрушка значительно пострадала от коготков и зубов Лоретты. Наверное, это не было похоже на подарок, тем более Вейла сама принесла ему мышку, но по крайней мере это ее обрадует. Кошечку так точно. Он сунул мышку в карман и вышел из дома.

Стоял чудесный ранний вечер, было хоть и прохладно, но сухо, и это удивило Джека. Всю неделю он едва замечал погоду за окном. Он едва замечал вообще хоть что-либо вокруг.

Он потащился вниз по дороге, поддевая носком ботинка щебенку – так же, как и в день аварии. Только сейчас он шел в одиночестве, без Лоретты. Забавно, что он уже скучал по ней, хотя прошло лишь несколько часов. Его радовало, что он вновь увидит кошечку, и он гадал, какой будет ее реакция. Скорее всего, она будет сбита с толку. А может, станет бояться его после того, что он сделал. Эта мысль ранила.

Он остановился перед домом Сары, потом все же поднялся по ступенькам и постучал. Он немного подождал и уже собрался было постучать еще раз, когда Сара открыла дверь. Она выглядела измученной, под глазами залегли тени. Его накрыли одновременно и сострадание к ней, и раскаяние.

– Джек, – сказала она.

Увидев его, она и не улыбнулась, и не нахмурилась. Но Джек заметил, что ее плечи расслабились.

– Твоя кошка еще здесь, – продолжила Сара. – В последний раз, когда я ее видела, она пряталась под кроватью Вейлы. Правда до этого она пописала на ковер в гостиной. И ты прекрасно понимаешь, как это напрягает. Наверное, ты подумал, что Вейла обрадуется, но, если честно, мне сейчас есть за кем присматривать, и больше мне не нужно. Так что я буду очень признательна, если ты заберешь ее отсюда.

Казалось, будто она вот-вот расплачется.

Джек опустил голову. Он вдруг понял – на самом деле должен был понять давно, – что не Сара написала ту записку. Конечно, не она. Это сделала Вайна. О, она лучше многих знает, как сильно Джек любит срывать свои же планы и трусливо прятаться в раковину. Вайна.

Несколько секунд они молчали, Джек раздумывал, что бы ей ответить. Ему очень хотелось развернуться и сбежать, забрать кошку и уйти. Но вдруг, к своему удивлению, он сказал:

– Я пришел к Вейле.

Сара кивнула, и теперь Джек точно мог сказать, что она расслабилась, напряженные плечи опустились, лицо чуть смягчилось.

– Давно пора, – сказала она и посторонилась, пропуская его в дом.

Заходя внутрь, он чуть пригнулся, будто бы боялся удариться головой о дверной косяк. Он почувствовал, как Сара коснулась его плеча.

– Ей больно, – глядя на него, тихо сказала Сара.

Он кивнул.

– В смысле, из-за тебя. Из-за того, что ты не приходил. Даже не спрашивал, как она. Ей было больно. Да и мне, если честно. Больно и обидно.

Сара направилась на кухню, Джек пошел за ней следом.

– Она простит тебя, – продолжила Сара, – такой у нее характер. Но я хочу, чтобы ты знал. Ты ее обидел.

Джек не поднимал головы.

– Я думал… – сказал он. – Думал, ты будешь винить меня. Ну, потому что…

– Потому что она собирала цветы, – сказала Сара. – Ты думал, я буду винить тебя из-за цветов. Я понимаю. И ты тоже можешь понять, почему я так на себя злилась. Она же взяла мои наушники. Я сама дала их ей. Поэтому она не слышала машину.

Джек совершенно забыл о наушниках.

– Но ничего из этого не важно, да? – Сара говорила шепотом, и от этого ее слова звучали еще пронзительнее. – Мы оба можем винить себя сколько угодно, вот только это ничего не меняет. Потому что Вейла нас не винит. Из-за того, что случилось. Она просто не может понять, почему же ее друг, сосед, не приходит ее навестить. Почему он оставил свою кошку у двери и просто удрал! Скажи на милость, ты чем вообще думал?

Джек знал, что ему потребуется много времени, чтобы объясниться с Сарой. Может, он никогда этого и не сделает. Но ему хотелось – и это удивляло – хотя бы попробовать. Не оправдываться или снимать с себя вину за то, что он сделал или чего не сделал, а просто объясниться, рассказать Саре, как это – все это – случилось.

Он надеялся, что у них найдется время. Что не все потеряно.

Сара провела его по коридору к комнате по правой стороне – она была светло-голубой и по цвету напоминала яйца черного дрозда. В дальнем углу на кровати сидела Вейла, руки лежали поверх покрывала. Гипс на левой руке выглядел несоразмерно большим для нее. Она посмотрела на Джека и широко улыбнулась.

На Шетландских островах всегда выдается такой день, когда все живое – птицы, люди, скот – вдруг понимает, что лето клонится к закату. Тогда острова охватывает нетерпение, стремление выжать из уходящих дней все до последней капли. В месте, где деревьев не очень много – а вблизи Хамара их и вовсе нет, – осень не ощущается как полноценное время года – скорее, как короткий крутой спуск. Иногда еще случаются ясные деньки, если повезет, даже недели, но, когда ты подошел к этому спуску, когда год покатился к зиме, отвлечься непросто. Потом наступает переломный момент – чаще всего на второй неделе августа, – и все думают только о том, что еще нужно сделать. Откормить птенцов и выпустить во двор. Научить ягнят пастись самостоятельно, правда ненадолго. Воздух становится резким, и закаты – когда небо ясное – чудесными. Удивительными.

В тот вечер был именно такой закат, он заливал острова насыщенным, как сироп, и ярким, как филе лосося, светом. Все живое тянулось к этому свету. Даже овцы – обычно забывчивые и безразличные – поворачивались на запад и в тишине завороженно смотрели, как догорает день.

А в Хамаре, в тени того хребта, который и дал название дому, никто и не обращал внимания на сияние, покрывшее острова. Джек Пейтон, который час назад вернулся от соседей и с тех пор успел выпить большой стакан бурбона, пребывал в приподнятом настроении. Спокойном, радостном – даже, скорее, восторженном. Он включил музыку в гостиной так громко, что она заглушала все остальное. Ему было не до того, что там происходит за окном.

В одной руке он держал напиток, а другой прихлопывал по колену в такт музыке. Чарли Прайд. Эх, какой все-таки голос! Приятный, успокаивающий. Входит в топ пять, думал Джек. Точно в топ пять.

Он попытался выстроить список в голове, но мысли расплывались.

Естественно, Джордж Джонс.

Конечно, Эммилу Харрис.

Несомненно, Чарли Прайд.

А кто еще?

Еще были Пэтси Клайн, Мерл Хаггард, Тэмми Уайнетт, Марти Роббинс, Патти Лавлесс, Дон Уильямс, Конвей Твитти, Долли Партон, Рэй Прайс, Джордж Стрейт. И конечно, Лоретта…

А кто еще?

Джек думал о других голосах, более усталых и надломленных. О голосах, творивших чудо из ничего. О голосах, разрушенных временем или табаком. Он думал о том, как голоса ломаются, как трескаются под собственной тяжестью и весом всего, о чем они помнят. Он думал о том, что может расцвести на этих обломках, что может возродиться к жизни на выжженной пустоши.

Он думал о Крисе Кристофферсоне, Джонни Кэше, Джоне Прайне, Стиве Эрле, Люсинде Уильямс, Гае Кларке, Ральфе Стэнли, Таунсе Ван Зандте – об этом нестройном, но славном хоре.

Для чего на самом деле нужен голос, спрашивал себя Джек. Что может сделать один, чего не сделает другой? Существует ли идеальный голос?

Той ночью вопросы сыпались без перерыва.

Как работает музыка? Сколько жизней может прожить одна песня? Сколько грусти помещается в одну строку?

Господи, Джек, что ты вообще мелешь?

От виски у Джека закружилась голова. Он сделал еще глоток и потянулся, как и раньше, за гитарой – прекрасной старой гитарой «Мартин», – а на диване, обернув хвост вокруг себя, как шарф, свернулась калачиком Лоретта. Она приоткрыла один глаз и посмотрела на Джека.