Вопрос на миллион: а достойна ли ты лучшего?

Такие мысли – они, говорю же, утянут на дно, если им поддаться. Увязнешь в экзистенциальном кризисе по самые уши.

Но иногда все же стоит им поддаться.

Признать наконец, что ты всю жизнь тащишь на своем горбу груз родительских неудач. Или что ты закрывала глаза на необязательность своего парня, оправдывая это его «легкостью» и «ветреностью»: тебе казалось, это уравновешивает твою маниакальную потребность все контролировать… Или что лучшая подруга полжизни обращается с тобой как с дерьмом, а ты убеждаешь себя: пока ты мелко гадишь ей в ответ, все нормально, вы обе хороши, стоите друг друга.

Потому что в глубине души у тебя есть эта убежденность: ты – дрянь и заслуживаешь ровно этого.

Такие мысли похоронят тебя заживо, не успеешь опомниться. Вот как сейчас. Я прямо чувствую, как они меня хоронят. Давят на плечи, на грудь. Свинцовая тяжесть, дышать нечем, бежать некуда, и я понимаю, я все понимаю – нельзя вечно убегать, искренне веря, что эти мысли в конце концов меня не догонят и не прикончат.

Мы с Фран застреваем в туалете на сто лет – приводим себя в порядок, чтобы на свадебных фотках не выглядеть так, будто всю ночь провели в аэропорту, нажираясь в сопли. На макияж времени не хватает – наконец объявляют посадку.

Я готова разрыдаться – то ли от облегчения, то ли от ужаса. А скорее, просто от мысли, что эта бесконечная ночь все-таки заканчивается.

Будим Леона, выкапываем паспорта и посадочные талоны и наконец-то – наконец-то! – покидаем терминал. Проходим мимо вращающейся зеркальной башни и ступаем на неизведанную территорию – в очередь на паспортный контроль.

Оглядываюсь через плечо.

Интересно, дети так же себя чувствуют, покидая Диснейленд? Этот странный волшебный мир, полный того, что способно переплюнуть любую буйную фантазию…

Кажется, я была совсем другим человеком, когда оказалась здесь двенадцать часов назад.

И кажется – да нет, даже не кажется! – что прошло не двенадцать часов, а сто лет.

Видимо, наш рейс – последний из застрявших, нагоняем отставание из-за урагана. В очереди узнаю других страдальцев: рыжая парочка (или не парочка), парни с мальчишника – вид у них никакущий, но довольны, что держатся вместе. Даже вижу чувака с блестками в волосах – еле на ногах держится, без кофе явно не жилец. Коллективное чувство облегчения и изнеможения прямо витает в воздухе.

Леон стоит так близко к Фран, что их руки соприкасаются. Она поворачивается ко мне, щебечет про три бассейна в отеле и про какую-то прогулку на рассвете, о которой прочитала на сайте. Хохочет, когда я корчу рожу: нетушки, хрен я вылезу из постели раньше десяти, особенно с похмельем, которое твердо намереваюсь себе организовать. Фран поворачивается к Леону – тот делает вид, что страшно занят телефоном. Тоже, видать, не жаворонок. Она игриво пихает его в плечо, и маска спадает – он улыбается.

И я не могу злиться на эту задержку, на эту ночь. Ни капельки.

Паспортный контроль проходим быстро. Я первая выскакиваю, выход на посадку в нескольких метрах. Большинство кресел – а их и так немного – уже заняты, поэтому бреду к огромным окнам, плюхаюсь на пол по-турецки и залипаю в стекло.

Еще темно. Небо розовеет, сквозь разрывы в тучах пробивается рассвет. Внизу взлетное поле расчерчено аккуратными рядами оранжевых огоньков. В вышине пролетает самолет – просто мигающая точка в небе, не больше.

Отсюда, где взлетные полосы уходят в бесконечность, а небо оживает, мир кажется бескрайним. Таким… огромным.

Обхватываю колени руками, вся съеживаюсь.

Чувствую себя такой ма-а-аленькой! И, как ни странно, это успокаивает. Груз, который часами – годами! – грозил меня раздавить, становится легче. Я – крошечная песчинка во вселенной. В ней столько всего непостижимого. Ну что значит украденная идея свадьбы, что значит повышение, которое увели у меня из-под носа, если я – едва заметная царапина на поверхности мироздания? Другие люди живут своими жизнями, планеты и звезды кружат в космосе… Что значу я сама на фоне всего этого?

Ничего.

И все же…

Все же я живу. Я существую.

Кто-то садится рядом – так близко, что касается меня рукой. По другую сторону кто-то роняет чемодан и не столько усаживается, сколько плюхается: неуклюже, нескладно.

Фран кладет голову мне на плечо. Леон приобнимает меня за спину.

Я такая ма-а-аленькая. И терять мне нечего.

И все же…

Боль чуть притупляется, когда наш самолет наконец готовится впускать в себя пассажиров. Катится по полосе, тормозит у нашего выхода. Снаружи начинается суета – наземная команда рвется в бой.

Все становится чуть понятнее, когда я гляжу, как небо переливается янтарным, золотым и лиловым. Вчерашний день кажется таким далеким – будто он остался в прошлой жизни. Будто это чья-то чужая жизнь, не моя.

Леон и Фран правы, да? Я могу просто свалить с работы. Разослать резюме в другие компании, а не горбатиться на Кейли, доказывая что-то самой себе – во вред себе же. Могу найти другую квартиру, такую, где не будет витать тень Кейли. Где она вообще никогда не жила!

Я не обязана все это терпеть. Я… я достойна лучшего.

Запрокидываю голову, закрываю глаза, вдыхаю полной грудью.

Выдох. Вдох.

Выдох.

Вопрос на миллион. Увязнешь в экзистенциальном кризисе по самые уши, если поддашься таким мыслям. Но, кажется, у меня есть ответ на этот вопрос.

Я всегда справлялась со всем сама, привыкла полагаться только на себя – потому что больше было не на кого. Так почему я вечно жду, что кто-то меня похвалит, скажет, что я молодец? Начальница, партнер, да даже Кейли? Особенно Кейли.

Я сама себе опора. Только мне решать, что я молодец и заслуживаю большего.

Заслуживаю. Заслуживаю, заслуживаю, заслуживаю.

Фран сжимает мою ладонь.

– Пошли, начинается посадка.

Леон протягивает руку, помогая встать. Я принимаю ее.