Видимо, я задремала, потому что меня будит странный звук – нечто среднее между криком и хрюком. Глаза слиплись, в них песок. Несколько секунд соображаю, где я.
Мы в аэропорту, сидим на полу. Перед нами почти пустая коробка от пиццы и открытая баночка Pringles. Леон привалился ко мне и тихонько, нежно похрапывает, а я, оказывается, дремала, уткнувшись в него. По другую сторону от него, напротив меня, просыпается Джемма – это она издала тот звук во сне. Она моргает, озирается.
Джемма щурится, глядя на меня, хлопает себя по лбу – и тут я вспоминаю, что о ней позаботился Леон. Протягиваю ей очки, стараясь не шевелиться, чтобы его не разбудить.
– С-спасибо… – бормочет Джемма хриплым со сна голосом, причмокивает и широко зевает. Я заражаюсь и зеваю следом. Она смотрит на табло и стонет: – Как это – всего четыре утра? До вылета еще целая вечность!
– Ну не знаю, полтора часа – ерунда по сравнению с десятью. Или сколько мы уже тут торчим?
И эти десять часов – господи, как же они чувствуются! Все тело затекло, руки-ноги ноют, во рту мерзкий привкус – зубы не чистила со вчерашнего утра. Голова как в тумане – то ли я еще не протрезвела, то ли уже начинается похмелье.
Я бы сейчас душу продала за горячую ванну! А потом – упасть на большую мягкую кровать, завернувшись в махровый халат.
До свадьбы чуть больше шести часов.
Через шесть часов я буду знать, выбрал меня Маркус или нет.
А пойму ли я к тому времени, чего я, собственно, хочу? Хочу ли я, чтобы он меня выбрал?
Джемма кривится, проводя языком по зубам, разминает затекшую шею. Поднимает руку и без малейшего стеснения нюхает подмышку.
– Думаешь, тут есть где помыться?
– Было бы здорово, – отвечаю я.
Но она все равно встает, кряхтя и потягиваясь.
– Должен же тут быть какой-нибудь бизнес-зал или что-то в этом роде… – Она смотрит на меня. – Идешь? У меня есть патчи под глаза, могу поделиться.
Что, видимо, означает – мне они очень даже не помешают. Лицо, если верить ощущениям, и правда отекло, страшно представить, как сейчас я выгляжу. Даже если бы я не собиралась признаваться Маркусу в любви, нельзя же заявляться на свадьбу чучелом, благоухая перегаром.
Думаю – может, пусть Джемма сходит на разведку и доложит о результатах? Не хочется, чтобы меня застукали в служебной зоне: в аэропортах с безопасностью строго. Хотя после всех ночных безобразий – полоса препятствий, драка папаш, вторжение в закрытый ресторан…
Да какая разница?
– А как же Леон? – спрашиваю.
– Он уже большой мальчик, справится.
Но Джемма все же помогает мне аккуратно его переложить. Теперь он свернулся калачиком на чемодане – как и она сама недавно, – а не на мне. Под голову подкладываем его сумку: на мой взгляд, не самая удобная подушка, зато если кто-то попытается ее стащить, он проснется. Берем свои вещи и идем в туалет. Еду и напитки оставляем с Леоном, вряд ли кто-то на них позарится.
– Допивать за другими – это даже в обычной жизни так себе идея, а уж в аэропорту… – Джемма морщится. – Фу, я бы не рискнула. Мало ли что там налито. Вдруг коктейль Молотова.
– Джемма! – шиплю я в ужасе и озираюсь: вдруг нас уже бегут вязать? – Ты что, нельзя такое в аэропорту говорить!
Она закатывает глаза, и я тихонько фыркаю. Мы вдвоем обследуем закоулки терминала, заглядываем в проходы между закрытыми на ночь магазинами, дергаем двери на всякий случай.
Мимо проходит слегка помятый мужчина в костюме, с портфелем. Джемма оживляется:
– О, дипломат! Точно! Там, где ходят всякие шишки и прочие послы, наверняка человеческие условия!
– Э-э-э…
Но она уже несется туда, откуда вышел мужчина. Правда, мы тут же натыкаемся на здоровенного седого охранника с густыми усами. Он полная противоположность инспектору Клузо[58], поэтому я пугаюсь и прячусь за Джемму. Но он только иронично приподнимает бровь, будто ничуть не удивлен ее появлению, а Джемма быстро-быстро лопочет по-французски. Улавливаю только слово douche – «душ», разумеется.
Охранник смеется и что-то ей отвечает. Джемма снова пытается договориться и, похоже, безуспешно. Она поворачивается ко мне со вздохом:
– Говорит, я уже исчерпала свой лимит на «проникновение куда не следует». Эх… Ладно, будем обтираться над раковиной.
Стоит нам зайти в туалет, как сразу становится ясно: Джемма просто выглядит помятой и усталой, а я и правда чучело чучелом. Тушь размазана вокруг глаз, волосы каким-то непонятным образом и слиплись, и торчат во все стороны. Под глазами – красными и опухшими – огромные темные круги. Надо было постараться, чтобы добиться такого эффекта. Ужасающего, прямо скажем.
Хорошо хоть до посадки еще больше часа! Хотя мне, кажется, нужно не меньше недели, чтобы привести себя в божеский вид.
Мы устраиваемся на полу, раскрыв чемоданы. Джемма стягивает футболку, остается в лифчике – намыливается жидким мылом из дозатора, пускает воду. Я, поколебавшись, следую ее примеру и тоже раздеваюсь. Лучше быть чистой, чем стеснительной. В конце концов, это почти как в раздевалке фитнес-клуба, убеждаю я себя. Ну, разве что понтов поменьше.
Джемма зачерпывает воду ладонью, плещет себе на руку – брызги летят прямо мне в лицо. Я взвизгиваю, отскакиваю.
– Ой, – говорит она без тени раскаяния.
Я брызгаюсь в ответ.
– Эй! – вопит она. – Я же не нарочно!
Я снова брызгаюсь. Она пытается спрятаться за раковиной, потом выскакивает и обливает меня. Мы обе хохочем – и в этой возне есть что-то детское, беззаботное. Потом возвращаемся к нашим неуклюжим водным процедурам, но я все еще улыбаюсь про себя.
Вытираться приходится скомканной жесткой туалетной бумагой. Джемма заимствует мой дорожный гель для душа, я – ее сухой шампунь и патчи для глаз. Она сама мне их наклеивает.
– Прямо как на пижамной вечеринке, – говорю я. – Сейчас будем красить друг другу ногти лаком с блестками и делать дурацкие прически.
Она улыбается:
– Боже, как я скучаю по таким вечеринкам. В детстве не ценили что имели, да? Сейчас приходишь ночевать к подруге – а там все эти «особые» гостевые полотенца, гостевые корзиночки с мини-наборами косметики…
Видимо, у меня на лице написано недоумение, потому что она добавляет:
– Ну, может, это только Кейли заморачивается…
– Мои подруги точно так не делают, – осторожно говорю я. – Но звучит мило.
Она фыркает, но все же спрашивает:
– А какие у тебя подруги? Тоже топят за Маркуса? Считают, что это естественное женское право? Даже когда их поехавшая подружка бегает за чужим женихом?
– Если честно, они… они не в курсе, – поколебавшись, отвечаю я. – Никто не в курсе. Только ты и Леон.
Джемма таращит глаза:
– Да ладно! Серьезно?!
– Я им все рассказала – про ту ночь и как я его отшила. Это было так унизительно и больно… А потом просто… Они меня утешали, говорили, что он меня недостоин. И я не представляла, как им признаться. Они бы просто сказали мне правду, а я… я, наверное, понимала, что не хочу ее слышать.
– Ох, Фран… – У Джеммы на лице появляется сочувственная гримаса.
Но от этого мне только хуже. Вдруг накатывает чувство вины – и не из-за Маркуса, а из-за того, что я все скрывала от самых близких людей. Они простят, я знаю, и потом мы посмеемся вместе. Но им будет неприятно узнать правду.
Любовь к Маркусу сделала меня эгоисткой. Я сама себя не узнаю – и я не нравлюсь себе такой.
– Они не похожи на твою школьную компанию, – тихо говорю я Джемме. – Нас шестеро. Мы жили вместе, пока учились, стали друг другу как семья. Всегда старались быть рядом, когда у кого-то происходили важные события – новая работа, переезд, первая собака, беременность, помолвка… Мы всегда поддерживаем друг друга. Всем делимся друг с другом.
– За исключением истории с Маркусом.
Киваю.
– А это не был тревожный звоночек? Раз у тебя такие классные подруги – может, стоило задуматься, почему им не понравилась бы эта история?
– Да, но это у нас такая дежурная шутка: что я вечно выбираю козлов и потом страдаю. Наверное, мне просто… очень хотелось верить, что на этот раз все иначе.
Она склоняет голову, внимательно смотрит на меня, и взгляд у нее одновременно мягкий и серьезный. Осторожно кладет руку мне на плечо:
– Все еще веришь?
Не знаю. Хотела бы верить… Я слишком идеализировала наши отношения с Маркусом. Но ведь он играл со мной, я врала друзьям и родным, а сегодня открылась такая жуткая правда…
Не поздно ли отступать? Или теперь только вперед? Единственный вариант – пройти через все это?
Я молчу, и Джемма ободряюще улыбается, сжимая мое плечо:
– Ну, если кто и справится, так это ты. Я в тебя верю, котик.
Она отворачивается, и у меня теплеет на сердце. Что бы там Джемма о себе ни думала, она точно хороший человек.
Просто, наверное, ей слишком часто твердили обратное, вот она и поверила. Вернее, решила, что должна играть эту навязанную ей роль. Так грустно об этом думать… Смотрю, как она неуклюже моет ноги в раковине, и говорю:
– Знаешь, Леон мне сегодня кое-что сказал… Кажется, он прав. И тебе тоже стоит это услышать, я думаю.
– Да? – Тон у нее небрежный, но плечи напряжены.
– Он сказал: хочу, чтобы ты понимала, что достойна лучшего. И… сегодня до меня дошло – ведь так и есть. Я довольствовалась крохами, считала, что так и надо. Не понимала, что достойна лучшего, что заслуживаю лучшего.
Джемма фыркает и игриво вскидывает бровь:
– Да это и так ясно, Фран. По-моему, я тебе так и сказала – когда объясняла про бредкрамбинг и его сообщения…
– Так вот, ты тоже достойна лучшего. И заслуживаешь лучшего. Твоя так называемая лучшая подруга перехватила у тебя квартиру, которую ты нашла. Перехватила должность, которую ты сама придумала. Даже парня перехватила – того, с кем ты переписывалась. Знаю, вы с Кейли давно дружите и ваши отношения этим не исчерпываются, но… Может, раньше не исчерпывались, но сейчас все по-другому. Когда ты о ней говоришь, ты не выглядишь счастливой. И не похоже, что речь о человеке, которого ты любишь и принимаешь со всеми недостатками. Мне кажется, тебе тоже пора понять – ты достойна лучшего.
На секунду мне кажется, что я перегнула палку. Джемма стискивает зубы, упорно не смотрит на меня.
Потом она вздыхает – и плотину прорывает.
– Да, – начинает она. – Но, Фран… без Кейли у меня вообще никого не останется.
И она рассказывает. Как отец ушел, когда она была маленькой, а мать обвинила в этом ее. Как мать больше занималась личной жизнью, чем дочерью, и Кейли стала для Джеммы спасением. Как потом она поступила в университет, уехала и отношения с матерью окончательно разладились. Как они с Кейли мечтали о красивой, гламурной, настоящей жизни – совсем не такой, как в их детстве. Джемма стремилась к успеху, потому что успех означал стабильность и уверенность, а Кейли просто хотелось пожить на широкую ногу. Кейли злилась на свою прежнюю «убогую» жизнь в родительском доме – ту самую жизнь, которой Джемма всегда так хотела пожить. А Кейли, со своей меркантильностью, не умела ценить то, что имеет.
– Будто модная блузка от River Island или сумка из Topshop, о которой писали в новом номере Cosmopolitan, важнее, чем мама, которая забирает тебя с тренировки. Или папа, который водит в кино по выходным… – ворчит она, вытирая слезы.
И рассказывает дальше – как они с Кейли выстроили ту самую гламурную жизнь. Кейли всегда была рядом – так какая разница, что они друг другу не подходят? А еще она рассказывает про Брюса, своего бывшего парня, который вроде бы хотел того же, что и Джемма: дом, любимого человека рядом, совместную жизнь. Парочку кошек или собаку. Отпуск раз в году… А потом назвал Джемму прилипчивой, сказал, что с ней сложно, и бросил ее. Хотя Джемме казалось, что у них все прекрасно.
– Наверное, я и правда была прилипчивой, – говорит она с кривой усмешкой. – И со мной очень сложно. Я сама это знаю, меня всегда слишком много. И, кстати, давай обойдемся без психоанализа: «Ты не хочешь детей из-за трудного детства» и бла-бла-бла. Спасибо.
– Эй! Я и не собиралась…
Мне бы никогда в жизни такое в голову не пришло! А Джемма удивленно моргает: похоже, заготовленная отповедь застревает у нее в горле.
– А… Ладно. Ну… Извини, просто… я привыкла… – Она сглатывает. – Девчонки вечно говорят, что с возрастом я передумаю. Или что просто не встретила того, кто пробудит во мне материнский инстинкт. А Кейли любит тыкать в меня «детской травмой» – будто она мешает мне хотеть детей. Будто это какой-то мой личный недостаток, понимаешь? А не просто… Мне и с собой-то забот хватает.
– У детей и правда очень липкие ручонки, – соглашаюсь я.
Джемма смеется:
– Ага! Спасибо! Почему они всегда такие липкие? Почему? Чем они занимаются? Не хочу об этом думать. – Она ерзает. – Я… м-м-м… понимаю, что дружба у нас с Кейли токсичная. Если что. И знаю, что очевидное решение – взять и уйти.
– Но это непросто. Понимаю.
Пожалуй, пора снимать патчи. Отклеиваю их, втираю остатки сыворотки – и поражаюсь результату. Снова похожа на человека! Чудеса, да и только.
Я разглядываю свое отражение – и едва узнаю себя. Уже не кажется, будто меня долго волокли через терновник, держа за ноги. Но видно: я прошла через что-то. То, от чего расправились плечи, и я стала будто выше ростом. Держусь прямее, взгляд тверже.
Эта девушка в зеркале – она знает себе цену.