Не думаю, что Джемма так уж внезапно устала. Вымоталась – да, но спать вряд ли хочет. Франческа качает головой, снимает куртку, накидывает Джемме на плечи, как одеяло. На секунду кладет руку ей на спину – будто говорит: «Я рядом» или «Мы с тобой». И у меня снова мелькает эта мысль: слишком уж она хороша для Маркуса.

И эта мысль сразу уносит меня обратно в женский туалет. Не в тот момент, когда я сказал, что она слишком хороша, чтобы растрачивать себя на такого, как Маркус, а в тот, когда я психанул и запер нас в кабинке. Когда ее губы мягко мазнули по моему уху, а ее тело прижалось к моему. Когда я коснулся ее шеи и ее светлые глаза потемнели.

От воспоминания сердце колотится, живот сводит.

Не то чтобы я собирался… ну, не знаю, целовать ее, что ли. Мы же едва знакомы. Она влюблена в другого.

Но… хотела бы она, чтобы я ее поцеловал? Судя по тому, как у нее перехватило дыхание, как она на меня смотрела…

Гоню картинку прочь – все равно ведь ничего не будет. Только в голове каша. Вернее, гордиев узел – а меча, чтобы разрубить его к чертям и со всем разобраться, нет.

Интересно, Франческа так же себя чувствует из-за Маркуса? Обмен взглядами, поцелуй, немного флирта… и вот он, узел? И единственный выход – что-то отчаянное, невообразимое? Признаться в чувствах до того, как он дойдет до алтаря? Если она чувствует хотя бы малую долю того, что чувствую я, то мне больше не хочется ее винить за этот безумный план.

Франческа отодвигается от Джеммы и садится по-турецки. На коленях у нее открытая зеленая коробка из «Ладюре», она разглядывает печенье. После нашего позорного выхода из туалета она еще ни разу не встретилась со мной взглядом. Впрочем, я тоже старательно отвожу глаза.

Странный был момент, это уж точно.

Может, всему виной алкоголь, или то, что мы оказались так близко, или ее привычка с улыбкой наклонять голову… Да ну, ерунда, не стоит зацикливаться.

В коробке карточка с описанием вкусов. Выуживаю макарон со вкусом маракуйи, протягиваю Франческе.

– Меняться будешь?

– Что?

– На фисташковый. Ты же говорила, что не любишь фисташки.

Она вздрагивает, часто моргает, на миг вглядывается в мое лицо. Берет оранжево-желтое печенье, отдает бледно-зеленое, широко мне улыбается.

– Спасибо.

– Не за что.

Франческа откусывает кусочек, а я слишком поздно отвожу взгляд – засмотрелся, как ее зубы аккуратно вгрызаются в печенье, как губы смыкаются вокруг него…

Нет, дело точно в алкоголе. И в том, что мы тут торчим уже бог знает сколько времени. Может, еще и в предсвадебной лихорадке. До кучи – в моей прискорбно унылой личной жизни.

Но точно не в самой Франческе.

Несколько минут мы молча жуем печенье. Она откусывает по чуть-чуть от разных, пробует, а я наблюдаю, как она гримасничает: морщит нос от розового, распахивает глаза от восторга, распробовав макарон со вкусом зеленого чая, и одобрительно кивает.

Совсем не как я – целиком засунул в рот малиновый и доволен.

Но и Франческа за мной следит. Я раскусываю печенье и не могу удержаться от восхищенного возгласа:

– Ух ты!

Она смеется.

– Как будто настоящая ягода, правда?

Киваю, смакую – такой яркий, свежий вкус, совсем не печенье, а именно что… ну да, свежая малина. Никогда такого не пробовал.

– Лимонные тоже ничего, если этот понравился. А у «Марии-Антуанетты» вкус какой-то, я не знаю… землистый. Как «Эрл Грей».

Следую ее примеру – откусываю маленький кусочек от голубого.

– Хм, и правда. Землистый.

Не мое. Жаль, что не приберег малиновый напоследок. Франческа, видимо, читает это по моему лицу: опять смеется, разламывает свой надкушенный малиновый, протягивает мне бóльшую часть.

Я, в свою очередь, делю «Марию-Антуанетту». Снова меняемся.

– Я никогда не была во Франции, – тихонько говорит она. – Но, наверное, примерно так я ее себе и представляла. Сидишь, ешь печенье, алкоголь рекой, глубокие разговоры о жизни и любви…

– У нас почти двенадцать часов впереди. Могли бы на поезде в Париж метнуться.

Сам не знаю, с чего я это ляпнул. Но вдруг представил себе: Эйфелева башня сверкает в ночи, маленькая теплая ладошка в моей руке, бистро на берегу Сены, улыбка во все лицо – такая широкая, что щека вот-вот уткнется в плечо…

Франческа фыркает:

– Да ладно, ты же даже не хотел идти с нами пить кофе после всей этой суматохи с рейсом! Ни за что не поверю, что ты поехал бы со мной смотреть Париж.

Я мычу – есть такое. Но все же отвечаю:

– Прости, если я… произвел плохое впечатление. Я обычно не такой… агрессивный. – Я верчу макарон в пальцах, вспоминаю свое поведение, и мне настолько стыдно, что я кривлюсь. – Знаю, мою грубость это не оправдывает, но… В смысле, сама понимаешь, я же не фанат Маркуса, а тут еще разговор с Кей перед свадьбой, страх, что опоздаю, и вдруг… Появляешься ты, вся такая солнечная, глазищами хлопаешь, а я про тебя знаю только одно – что ты за Маркусом хвостиком ходишь, флиртуешь с ним, ведешь себя слишком фамильярно, а Кей это явно задевает, хоть Маркус над тобой и смеется. Я не понимал, игра это все или…

– Стоп, что значит «игра»? Моя… моя дружба с Маркусом?

– Нет, вот это… – Обвожу ее рукой целиком, но она недоуменно хмурится. – Ну, ты сама. То, что ты такая милая. Я… не знаю, я ожидал встретить кого-то вроде… – Бросаю взгляд на Джемму. – Кого-то более… напористого, наверное.

– Кого-то, кто активно строит планы, как увести чужого мужчину, – подсказывает Франческа с какой-то самоуничижительной улыбкой и кивает. Уже серьезнее добавляет: – Все нормально. Я понимаю. Если он и правда выставил меня посмешищем – пусть даже чтобы совесть успокоить или притвориться, что между нами ничего нет, – то я, наверное, до нашего знакомства казалась тебе ужасным человеком.

– А я, наверное, показался тебе ужасным человеком после нашего знакомства, – говорю я.

Встречаемся взглядами – и оба синхронно улыбаемся.

Киваю на сумку – папину сумку с нашивками. Раз уж я не ответил раньше, когда Франческа спрашивала…

– Я-то почти не путешествую – чувствую, что должен быть рядом с семьей. Папа ведь болеет. Трудно отделаться от ощущения, что я за них в ответе. Наверное, я так часто им помогаю, что они привыкли на меня рассчитывать, и от этого мне еще хуже… Еще сложнее их оставить. Замкнутый круг. Никто не виноват. И я не против, честное слово, я сам хочу быть рядом с ними. Но… да. В основном живу чужими впечатлениями – папиными рассказами о местах, где он бывал в молодости. – Кручу в руках печенье. – Думаю, я тоже представлял Париж примерно так.

Франческа улыбается – я чувствую это еще до того, как поднимаю глаза. Кладет руку мне на плечо и… хорошо, что молчит. Не говорит, что пора взять себя в руки, начать жить своей жизнью – как любили вещать некоторые мои бывшие. Не говорит, как я жалко выгляжу. Просто улыбается – будто благодарит за откровенность. И это… довольно мило.

Снова затихаем, доедаем печенье. Джемма крепко спит – дыхание глубокое, размеренное, голова клонится набок. Выглядит умиротворенно. Очки съехали, и это выглядит довольно опасно: она уткнулась лицом в руки. Осторожно снимаю их, чтобы не сломались, откладываю в сторону.

Франческа снова подает голос:

– Леон? Можно… можно кое-что спросить? – Я смотрю на нее, и она краснеет. – Можешь не отвечать. Я пойму. То есть я знаю, что не имею права спрашивать, так что если я лезу не в свое дело…

Это про туалет? Про наш недопоцелуй?

Жду напряженно, но Франческа спрашивает:

– Почему ты чувствуешь такую ответственность за семью? Понимаю, папа болеет, ты хочешь помочь, но этот разговор с Кейли, твои слова о том, что пусть лучше она с тобой порвет, чем вся семья будет страдать… Это же такая ноша. Просто интересно… почему?

Она первая, кто задал мне этот вопрос. Еще до того, как я начинаю отвечать, чувствую, как из каждой клеточки тела уходит напряжение.

– Потому что я действительно за них отвечаю. Может, это звучит глупо – родители-то живы, но… Мне было тринадцать, когда у папы обнаружили рассеянный склероз. Он уже какое-то время болел, но дошло до того, что они с мамой постоянно мотались по врачам – анализы, лекарства, схемы лечения, попытки держать болезнь под контролем. Кто-то должен был присматривать за девчонками. Майлин была еще совсем маленькой, а Кей жила своей жизнью – подружки, хоккей, новый пенал, блеск для губ… Она толком не понимала, что происходит.

Как же хорошо наконец-то выговориться! И я продолжаю:

– С нами была бабуля, конечно. Часто приезжала. Никто меня не просил, но это было… ну, вроде как негласное правило: я старший, должен помогать. Вот и помогал. А теперь мы все уже взрослые… Хотя Майлин до сих пор живет дома, папа все еще болеет.

Видя сочувствие на лице Франчески, я быстро добавляю:

– С ним все нормально, почти со всем справляется сам, но если случается приступ – тяжело смотреть. Всем тяжело. Восстанавливается теперь дольше, чем раньше, и со временем будет только хуже… Поэтому я не стал поступать в университет. Отучился в местном колледже и на онлайн-курсах. Поэтому и до сих пор не переехал – чтобы Кей и Майлин были свободны и чтобы кто-то мог быть рядом с родителями. Поэтому у меня не клеится с отношениями – для меня моя семья не обуза, но она станет обузой для человека, который этого не выбирал… Не пойми неправильно, я люблю семью, я счастлив быть рядом, ничего другого мне и не надо. Но когда заболела бабуля… Она всегда говорила, что мне придется о них заботиться, но я всегда чувствовал, что мы команда. Теперь остался только я… А ведь я уже рассказывал, как больно родителям, когда Кей с Маркусом приезжают. Она же их отталкивает! А Майлин ее боготворит, готова все простить, лишь бы крутая старшая сестра была рядом.

Невольно кошусь на Джемму. Может, она больше похожа на Майлин, чем на Кей? Может, я все эти годы ее недооценивал?

– И мне казалось, я сумею это исправить, – признаюсь я Франческе, только сейчас понимая, насколько это правда. – Пытаться спасти семью или склеить осколки – этого я не могу… Я не могу вернуть бабулю, не могу вылечить папу, но хотя бы это – думал, что сумею.

Голос у меня неожиданно срывается, а Франческа расплывается перед глазами. Я часто моргаю, прогоняя слезы. Она тихо ахает, откладывает печенье, наклоняется ко мне. Сжимает мою руку в своей ладошке, другую кладет мне на колено.

И я выпаливаю:

– Только, наверное, не сумею. Я всех подвел.

– Ох, Леон…

Франческа ерзает, пересаживается ближе, обнимает, притягивает к себе – и моя голова оказывается у нее на плече, хотя даже сидя я намного ее выше. От нее пахнет кокосом – я еще в туалете заметил, – но теперь я уже не давлю в себе желание уткнуться носом ей в шею, а просто прижимаюсь к ней и закрываю глаза.

– Знаю, говорить легко, но вдруг тебе поможет: ты не отвечаешь, не можешь отвечать за поступки Кейли. И никого ты не подвел, даже если она по-прежнему будет вас отталкивать, – неважно, состоится свадьба или нет, поговоришь ты с ней или нет. Но если тебе интересно мое мнение, это не провал, если ты хотя бы попытаешься. Это больше, чем сделало бы большинство людей.

Может, она права. Но, может, этого все равно мало.