Снова включаю видео, смотрю, как Кейли лижется с этим серебристым ковбоем в стрингах. Жду, говорю себе: «Ну давай же, почувствуй хоть что-нибудь. Что угодно! Искорку обиды. Укольчик зависти. Ма-а-ахонькую капельку горечи».

Но – нет, ни хрена. А телефон тут же показывает предупреждение: батарея садится, осталось десять процентов. Смахиваю его и запускаю ролик по новой.

Даже не представляю, какой сладостный кошмар начался бы на свадьбе, покажи я это видео во время своего ванильного (и, честно говоря, дико ржачного) спича.

Но я ощущаю… Да ничего я не ощущаю. Просто… пустота.

Просто я сижу одна в пустой темной комнате. Глубокой ночью. Терять уже нечего, да и вообще – ни хрена нет. Точка. Все, как я и боялась: я даже не попыталась вывести Кейли на чистую воду, только подумала об этом – а она уже перетянула всех наших друзей на свою сторону. Готова поспорить на что угодно – обгадила мое имя, невинно приврав то тут, то там.

«Ах, бедняжка Джемма не пришла обмыть мою новую работу! Наверное, убивается, что сама пролетела мимо должности. А то, что я ее и не звала и что она до сих пор не в курсе моего повышения, – давайте опустим».

«Для Джеммы работа важнее моей свадьбы; бедная половая тряпка Джемма из кожи вон лезет, чтобы угодить лучшей подружке, лишь бы урвать крохи любви; эгоистичная стерва и зазнайка Джемма…»

Могу представить, какую версию впаривает всем Кейли. Про эгоистку. Меня то есть.

Мамаша годами твердила то же самое: «Джемма, не все крутится вокруг тебя; Джемма, ты эгоистка, вечно чего-то требуешь, вечно капризничаешь; была бы поумнее, вела бы себя нормально, не доставляла бы столько проблем, а лучше бы вообще не родилась – папаша бы от нас и не сбежал. Думаешь, легко мне, разведенной тетке, в сорок лет искать мужа? Еще и ты у меня на шее висишь. Кому ты сдалась-то?»

Сейчас-то я, взрослая, понимаю: не я виновата в разводе родителей. Они без конца собачились из-за денег, оба хотели пожить для себя, а тут ребенок, за которым глаз да глаз. Отец вечно без работы сидел, а мать его шпыняла, что он «не мужик», что семью не может прокормить. Сама при этом работать не шла, конечно.

Сейчас-то я понимаю: то, что отец свалил и забыл про меня – даже когда жизнь у него устаканилась и новая семья появилась, – это его проблемы, а не мои. Да и мама всегда злилась по поводу и без. Задолго до меня начала. Дело было не во мне. Я-то при чем?

Понимать-то понимаю, но всегда думала иначе. Папаша нас бросил, для мамы я обуза – она только и думала, как бы сплавить меня куда подальше. И Брюс оказался не лучше, когда дошло до дела. Сначала убаюкивал меня – мол, люблю-обожаю, всегда буду рядом. Дразнил прямо-таки волшебным совместным будущим, идеальным до тошноты…

Пока тоже не задолбался и не ушел. Кейли – единственная, кто до сих пор со мной.

Смахиваю видео с экрана. Вдруг сомневаюсь: хватит ли у меня духу его запустить на свадьбе? Ведь на кону наша дружба. Наша токсичная, нездоровая, извращенная дружба.

Но это хоть что-то. А что-то – лучше, чем совсем ничего, верно?

Дверь распахивается, луч белого света прорезает темноту.

– Наконец-то! – кричу я, радуясь поводу отвлечься от собственных мыслей. – Я уж заволновалась! Вы там разобрались?

В свете фонарика вырисовывается силуэт. Мужской. Фран что-то не видать. Если Леон бросил ее рыдать в сортире, я ему такое устрою… Девочка и так ранимая, да еще и охрененно милая. Это все равно что щенка пнуть.

То есть да, по факту он не соврал, но все-таки… Ей и так тяжело. Неужели нельзя было… ну… помягче?

Только я открываю рот, чтобы отругать Леона, как тень рявкает:

– Qu'est-ce que vous faites ici? Mademoiselle, levez-vous, s'il vous plait[54].

– Ой! Э-э-э… простите. – Вскакиваю на ноги, воздеваю руки, изображая полнейшую невинность, и натягиваю самую вежливую улыбку, на какую способна… С учетом крыши, капитально поехавшей во время этой пересадки. Выдаю на своем лучшем французском: – Извините! Дверь была открыта, и мы с друзьями искали, где присесть. Там же такая толпа! Собственных мыслей не слышишь, правда? Сюда нельзя?

Мужчина слегка опускает фонарик, и я вижу, как он хмурится. Охранник с густыми седыми усищами.

– Нет, мадемуазель, сюда нельзя. А где ваши друзья?

– В туалет пошли. Какой ужас, я и не знала, что сюда нельзя! Еще раз извините. Сейчас соберу вещи и исчезну, хорошо?

Он буравит меня колючим взглядом, шарит лучом фонарика по нашим запасам еды, чемоданам, бутылке виски рядом со мной. Пробивает на панику: меня и правда упекут во французскую тюрьму и придется менять лифчик на сигареты, как Бриджит Джонс? Я же даже не курю.

Начинаю тарахтеть про кошмар в терминале, про то, как не-ре-аль-но найти свободное место. И какой ужас эти задержки рейсов для всех пассажиров… Даже благодарю усатого охранника за предупреждение, что сюда нельзя, – не хотела бы, говорю, добавлять проблем, когда у вас и без меня завал.

– Слушайте, а эти папаши из Диснейленда! Сама видела, как сцепились. Жуть, правда?

Он слегка оттаивает, усы топорщатся уже не так свирепо.

– Тут не впервые мордобой между родителями, сводившими детей в Диснейленд. Правда, в прошлый раз они разбирались, кто лучше сыграл Джинни.

Приподнимаю бровь.

– Ну хоть победителя определили?

– Да там все были хороши.

Ржу в голос, пытаюсь собрать все сумки и чемоданы в кучу, но я же не Леон, мне с ними так просто не сладить, особенно теперь, когда еще и еда добавилась.

Одариваю охранника лучезарной улыбкой.

– Не поможете мне с багажом?

Снова сижу на полу – но хотя бы прислонившись к ряду кресел. Поставила телефон заряжаться. Во всем есть свои плюсы, как говорится. Да и обзор шикарный: из сортира вылетает дама в барбуровской[55] куртке и на шпильках, бормочет: «Ну, знаете ли! Вопиющее безобразие!» И через секунду выходят Леон с Фран – помятые, физиономии виноватые, щеки у обоих пылают. Фран вообще вся пунцовая и как будто не знает, куда себя деть.

Она замечает меня первой. Пихает Леона локтем, показывает в мою сторону.

Я прекрасно понимаю: после того, как я поделилась своими планами «случайно» показать видео с девичника, они оба просто обязаны меня презирать и осуждать. Но тут такое везение… Вся моя вина, все мои муки совести меркнут по сравнению с этим. Выходят вместе из женского сортира, да еще и в таком виде!

– Только не говорите, что устроили там какое-то вопиющее безобразие, – говорю я, даже не пытаясь скрыть широченную ухмылку.

Особенно пикантно, что это тихоня Фран и увалень Леон. Я-то думала, для них и невинная прогулка по саду во время бала уже запредельный скандал. Даже по нынешним временам.

Интересно, буду ли я подружкой невесты на их свадьбе? Ну а что, я же фактически их свела, точно говорю. В смысле, это я велела ему бежать за ней.

Я великая сводница. Эмма Вудхаус[56], утрись!

– Ну что, перепихнулись в сортире? Скажите «да», умоляю. Дайте хоть порадоваться чужому счастью.

– Мы не пере… – Фран осекается, становится еще пунцовее. Видимо, сама слышит, что орет на весь аэропорт. Своими оправданиями она только все усугубляет, а я прямо искрюсь от радости за них. Кто бы мог подумать, что Леон на такое способен? А Фран усаживается рядом со мной, скрестив ноги, и шипит: – Мы не пере… перепихивались. Мы просто… поговорили.

– Ах, теперь это так называется?

Смотрю на Леона, поигрываю бровями, он грозно хмурится, а я заливаюсь хохотом.

– А что случилось с нашим убежищем наверху? – спрашивает Леон.

Присоединяется к нам на полу: сначала порывается усесться рядом с Фран, но тут же краснеет и плюхается по другую сторону от меня. Божечки, у них там что, такое сексуальное напряжение? Окажутся ближе, чем на полметра, и тут же набросятся друг на друга? Шуточка вертится на языке, но я решаю их пощадить. Еще неизвестно, простили ли они меня или просто отвлеклись.

Отмахиваюсь.

– Охранник выпер. Ну и ладно. Хоть помог барахло вниз стащить, а я не загремела в местную тюрьму. Считай, отличный результат по всем параметрам.

Леон закатывает глаза, хмыкает и открывает последнюю коробку с пиццей. В животе у меня урчит: пахнет сыром, и накатывает алкогольный голод. Хватаю кусок, запихиваю в рот почти целиком.

А Леон тем временем ждет, пока Фран возьмет свой кусок, и только потом тянется сам. Божечки, какие милахи – прямо как подростки в кино, которые боятся случайно коснуться друг друга, когда лезут за попкорном.

Полная идиллия… если бы она не была по уши влюблена в этого козла Маркуса.

Мы уплетаем пиццу, хрустим чипсами и сидим, я бы сказала, в дружеском молчании. Осмелюсь так выразиться.

Потому что устали все трое как собаки. Выпили прилично, день был адовый, да еще у каждого куча проблем. Дело, я так понимаю, не в том, что меня простили, – просто ни у кого нет сил наезжать и отчитывать. И не в том, что они решили остаться со мной, – просто деваться больше некуда.

Объявляют посадку на очередной рейс, я пялюсь по сторонам, лениво разглядывая публику, и понимаю: аэропорт-то пустеет потихоньку. Гвалт стих, почти тишина. Только кто-то храпит – звучные раскаты доносятся с балкона фуд-корта. Какой-то малыш смотрит «Блуи»[57] на айпаде с приглушенным звуком, две женщины на соседних креслах подпевают заставке, тихонько хихикая. Рыжие – то ли родственники, то ли супруги – все так же сидят бок о бок. Она дремлет, пристроив голову у него на плече, но это ни о чем не говорит… Бесит жутко. Умираю хочу знать. Спросить прямо – это же будет неприлично? Растрепанный качок со стрингами и пакетом из «Ладюре» – подарочек, значит, для девушки – спит на ступеньках, обнимая рюкзак, из уголка рта стекает струйка слюны.

Кошусь на пакет с макаронами, торчащий из его рюкзака, потом копаюсь в наших вещах – ищу три коробочки макаронов, которые урвала по скидке. Так мы до них и не добрались.

Фран открывает предназначенную для нее коробочку, разглядывает содержимое, а Леон просто держит свою на коленях и смотрит на меня с такой тревожной сосредоточенностью, что у меня начинает зудеть кожа. Делает глубокий вдох перед тем, как заговорить, – а у меня спина каменеет, в груди все сжимается.

– Джем, мне кажется, что не стоит показывать это видео.

Фыркаю.

– Еще бы тебе казалось. Я вырежу кусок про твою семью, не парься, но…

– Нет, я серьезно. Никто не поверит, что это случайность. Ты будешь выглядеть не лучше Кей – может, даже хуже. Я не говорю, что не надо показывать Маркусу, может, он-то как раз имеет право знать, но…

– Кому какое дело до того, как я буду выглядеть? Кого это волнует? – Надо бы заржать и закатить глаза, но все, на что меня хватает, – отковыривать голубые крошки с макарона «Чай Марии-Антуанетты». Не могу даже посмотреть в сторону Леона, хотя чувствую, как его взгляд сверлит мой череп. – Ты же видел переписку, видел, что она обо мне говорит. Мне уже нечего терять. А вот Кейли…

О, Кейли есть что терять. У нее есть всё.

И я хочу отнять у нее всё – как она годами отнимала у меня.

Эта мысль разрастается у меня в груди, но не с той злостью, к которой я привыкла. Это что-то тяжелое, влажное, болезненное. Закрываю коробку – мои драгоценные французские сладости внезапно теряют всю привлекательность. Бормочу что-то про усталость и сворачиваюсь калачиком над чемоданом, подложив руку под голову. Можно притвориться спящей – чтобы они не видели, как я плачу.