В терминале почти пусто, особенно по сравнению с прежним круговоротом. Безумная толчея, загнавшая нас наверх, сменилась гулкой тишиной. Папаши разбрелись кто куда: сидят по углам, помятые и понурые. Никто и не смотрит в мою сторону, когда я скатываюсь по ступенькам и бегу к туалетам, твердо намереваясь запереться в кабинке и выплакаться досуха.

Потому что… ох, он ведь прав, да? Леон прав. Если бы Маркус хотел выбрать меня…

Он бы уже сказал что-нибудь. Притормозил бы с Кейли – сначала посмотрел бы, есть ли у нас шанс. Или хотя бы поговорил со мной! Он же не из тех, кто боится рискнуть и сделать первый шаг, – не то что я.

Он бы вернулся тогда утром с кофе и круассанами, а не сбежал из моей постели строчить сообщения другой девушке, чтобы потом все выходные провести с третьей.

У него было столько возможностей выбрать меня! И он ни разу не выбрал.

Я для него просто игрушка. Посмешище – прямо как сказал Леон. Насмехается надо мной за глаза – я же сегодня подслушала, как Леон с Джеммой это обсуждали! А кто бы не насмехался? Кто не издевался бы над жалкой офисной дурочкой, которая ходит за ним хвостиком, смотрит влюбленными глазами, таскает домашние обеды, виснет на нем на вечеринках, приносит кусочки праздничного торта – лишь бы увидеть его улыбку…

По щекам уже катятся слезы, а в груди поднимается истерика – вот-вот задохнусь.

Как я могла быть такой идиоткой?

– Погоди! Франческа!

О боже, нет… Он… Он что, идет за мной?

Я ошарашенно оглядываюсь – да, точно. Идет. Бежит за мной.

Леон спотыкается у эскалатора, а я, застыв на месте от неожиданности, издаю какой-то пронзительный писк. Он ловит мой взгляд, и у него такой потрясенный вид, что страшно представить, как сейчас выгляжу я.

Что он делает? Зачем гонится за мной? Хочет еще раз втолковать мне, какая я никчемная дура? Наорать за то, что вообще связалась с Маркусом? Он ведь явно собирался именно это и сделать с самого начала, когда понял, кто я…

Но ведь в женский туалет он за мной не пойдет, верно?

Придется ему уйти и дать мне выплакаться. Пусть лучше идет жаловаться Джемме, как он меня ненавидит.

Я несусь по коридору – мимо закутка, где мы устраивали пикник, мимо импровизированного подиума Джеммы.

На этот раз дамская комната встречает меня благословенной тишиной. Все кабинки пусты, дверцы нараспашку, не гудят сушилки, не слышно голосов…

Только стук моего бешено колотящегося сердца и сбивчивое дыхание.

Я наклоняюсь над раковиной, пытаясь взять себя в руки, и головная боль, которая только намечалась, когда я была здесь с Джеммой, накатывает с новой силой. Зажмуриваюсь что есть сил, но от этого только хуже: в голову лезут воспоминания. Как парни подкалывают Маркуса и гогочут за моей спиной, стоит мне на вечеринке отойти от столика. Как Кейли презрительно кривит губы и окидывает меня взглядом с головы до ног, когда я прихожу к ним на званый ужин. Как сердце каждый раз чуть-чуть сжимается – но я гоню прочь это горькое чувство! – когда Маркус не слушает, что я говорю, а просто начинает рассказывать о своих делах…

Но все-таки, все-таки…

Тот поцелуй… Та искра между нами… То, как он мне улыбается… Неужели все это – плод моего воображения?

Из горла вырывается всхлип, и я еще крепче цепляюсь за холодный фарфоровый край раковины.

И вдруг я осознаю: кто-то рядом. Ощущаю тепло чужого тела совсем близко, у локтя.

– Держи.

Заставляю себя разлепить веки: Леон протягивает мне ком туалетной бумаги, чтобы я вытерла слезы. Беру, стараясь не смотреть в зеркало на свое заплаканное лицо и не думать, какая я сейчас, наверное, жалкая. В таком виде нельзя показываться на свадьбе, нужно привести себя в порядок, я должна выглядеть идеально. Зачем бы ему бросать Кейли ради меня, если я выгляжу как зареванная похмельная сова после бессонной ночи?

От этой мысли я рыдаю еще горше. Вытираю глаза и нос, но Леон не уходит. Удивительно, что он вообще пошел за мной в женский туалет – видимо, настроен очень решительно.

Шмыгаю носом.

– Ну давай…

– Что?

– Рассказывай дальше, как я тебе противна и какая я дура. Как глубоко я заблуждаюсь, надеясь, что Маркус выберет такую, как я. Какая я мерзкая интриганка, раз пытаюсь его увести.

– Я не…

Смех, сорвавшийся с моих губ, мне самой кажется чужим. Какой-то влажный от слез, резкий, отрывистый. Я даже умудряюсь посмотреть на Леона с вызовом.

– Да ладно тебе. Ты же ясно дал понять, что терпеть меня не можешь. Что мое общество тебе неприятно, и, если бы Джемма нас не свела, ты бы свалил. Ты начал со мной нормально общаться, только когда набрался, а это вряд ли комплимент. И сейчас ты пришел сюда явно только затем, чтобы еще раз объяснить, какая я жалкая и глупая, так что…

– Нет. Не затем.

Я фыркаю и снова вытираю нос.

Я-то думала – после всех этих откровений, после всего, что между нами произошло, мы могли бы наладить отношения. Мы стали ближе. Но нет, я опять все себе придумала. Он именно такой, каким показался при первой встрече, – злобный, угрюмый и замкнутый тип, вся его дружелюбность – очередная иллюзия, в которую я зачем-то поверила.

Очередной парень, в котором я разглядела лучшее, поверила в потенциал – и снова жестоко ошиблась. Снова выставила себя дурочкой.

– Ты не жалкая, – говорит Леон и делает шаг ближе.

Его пальцы едва касаются моего локтя, и я невольно отдергиваю руку. Он колеблется, но и я не отстраняюсь, потому что слишком сбита с толку искренностью в его голосе и суровой серьезностью лица. Можно подумать, он снова превратился в «большого и мрачного» Джона Сноу, как выразилась Джемма, но… Нет, это что-то другое. Решимость. Сосредоточенность. Настолько пронзительная, напряженная решимость, что я не могу отвести глаз.

Когда он снова касается моей руки, я ее не отдергиваю.

– Ты не жалкая, – повторяет он. – Я совсем не это имел в виду. Просто… Дело в том, что ты позволяешь ему так с тобой обращаться. Будто твои чувства ничего не стоят. Будто тебе все равно, как с тобой поступают. Будто он главнее, и его переживания почему-то весят больше твоих. Но это не так. Потому что ты… Я хочу сказать…

Он снова мямлит и мнется – как тогда, в Victoria's Secret, когда Джемма спросила его про мое новое белье. Это трогательно, он кажется таким беззащитным… Я утираю еще пару слезинок, и его пальцы крепче сжимают мой локоть.

– Я хочу сказать, – выдавливает он, глядя мне прямо в глаза с такой яростной решимостью, словно бросает вызов самому себе, а я могу только смотреть в ответ, – что ты в тысячу раз лучше, чем такие, как Маркус. И ужасно, что ты сама этого не видишь.

– Я…

Мне странно, и я не представляю, что ответить. Не этих слов я ждала. Не это я услышала в его недавней гневной тираде. Но… я ему верю. Верю, что он имел в виду именно это.

И ума не приложу, что теперь с этим делать.

Из груди снова рвется всхлип, и я, не успев опомниться, припадаю к широкой, надежной груди Леона. Утыкаюсь в нее лицом, комкаю пальцами рубашку. Он не обнимает меня в ответ, и я чувствую себя полной идиоткой, кинувшейся за утешением чуть ли не к первому встречному.

Он только убирает руку с моего локтя. Жду, что он сейчас оттолкнет меня, отодвинет на безопасное расстояние, – но вместо этого его ладонь ложится мне между лопаток.

Всего лишь крупица доброты. Но разве я уже не продемонстрировала, что готова довольствоваться крохами внимания и нежности от Маркуса?

Леон прав – гордость у меня и правда на нуле.

И от этого очень больно. Щемит сердце, но я заставляю себя хоть немного собраться. Глотаю рвущиеся из груди рыдания и отстраняюсь от Леона. Его рука безвольно падает, пальцы сжимаются в кулак и снова разжимаются. Я отпускаю его рубашку, которую стискивала мертвой хваткой.

– Прости, что вышло так… резко, – говорит он. – Просто… Мне кажется, он поступает с тобой точно так же, как Кей – с нами. И я, хоть убей, не понимаю, почему ты сама это выбираешь. Зачем гнаться за этим, если можно не гнаться? Она моя сестра, мне приходится терпеть эту боль. Но он-то… Ты можешь уйти. И ты должна уйти.

Шмыгаю носом. Наверное, мне всегда казалось, что выбора нет. Потому что я сама себе его не оставляла. Так было удобно. Я твердила себе, что счастлива. Что это судьба, сказочная любовь, просто не повезло. Что это… неизбежно. То, от чего нельзя отказаться.

Или можно? Можно стать женщиной, которая позволяет себе яркую помаду и красивое белье просто так? Кто способен разорвать токсичные отношения? Кто готов рисковать – и хоть немного распоряжаться собственной жизнью?

Мне казалось, я наконец-то пытаюсь… Пытаюсь что-то сделать, чтобы перестать быть статисткой в чужой истории. Но он прав. С Маркусом я навсегда останусь на вторых ролях. Как и со всеми своими парнями до него. Сколько раз я влюблялась без памяти в очередной «проект», упорно не замечая тревожные звоночки, – а потом они находили себе кого-то получше.

Разве я не заслуживаю большего?

– Он не предпочтет тебя Кей, – продолжает Леон, видя, что я притихла. – Потому что даже такая эгоистичная скотина, как Маркус, понимает: ты для него слишком хороша. Ты – его полная противоположность. Ты добрая, милая, нежная… Он не сможет это вынести, если выберет тебя.

– Ох, – выдыхаю я. Видимо, это все, на что я способна, потому что, сглотнув ком в горле, пытаюсь заговорить снова и выдавливаю только: – Ох…

– Если бы он выбрал тебя… – тише, но с прежней пронзительной серьезностью продолжает Леон, и печаль, грозящая меня захлестнуть, немного отступает. – Если бы он выбрал тебя, он бы вытирал о тебя ноги. Наверняка изменял бы – он же явно из таких подонков. Причинял бы тебе боль… Я все понимаю, ты его любишь. Это… Не знаю, каково это. Я бы хотел, чтобы в моей жизни был человек, ради кого я готов на все. Рискнуть всем – только бы быть рядом. Но Маркус этого не заслуживает. Не заслуживает тебя. Я не хотел сказать, что ты жалкая. Я хотел сказать – ты достойна лучшего. Ты слишком хороша, чтобы растрачивать себя на такого, как он.

Слезы опять подступают к глазам, катятся по щекам. Но эти слезы не такие горькие. Внутри все ноет, в груди зияет пустота – но это уже не та резкая, всепоглощающая боль, от которой чувствуешь себя убогой дурочкой.

Это вызывает во мне…

Вызывает тоску по… даже не знаю, по чему именно. По чему-то большему? Наверное.

По тому, кто будет бороться за меня так, как я пыталась боролась за Маркуса. Кто не станет кормить меня объедками, пока я отдаю ему всю себя без остатка. По тому, кто посмотрит на меня и…

И скажет, что я достойна лучшего. И увидит это.

Ловлю себя на том, что смотрю в зеркало над раковиной. В нем отражается Леон – приплюснутый нос, взъерошенные волосы, внимательный взгляд, широкие плечи, обтянутые мятой рубашкой. А рядом – я. Пылающие щеки в некрасивых пятнах, мокрые от слез глаза, растрепанные косички… И эта несчастная куртка, в которой я тону.

Я всматриваюсь в свое отражение – и вижу моих старых приятельниц: печаль, надежду и тоску. И… как же мне хочется, чтобы их там не было. Хочется взглянуть в зеркало и увидеть другую девушку.

Хочется, чтобы она сама поняла, что достойна лучшего.

Леон начинает что-то говорить, но осекается: я резко отстраняюсь и срываю с себя куртку. Волосы цепляются за значок, я вскрикиваю, пытаясь освободиться.

– Ты чего? Фран…

– Не-на-ви-жу эту куртку! Ненавижу… ненавижу…

И ненавижу себя – за то, что два года цеплялась за нее как за оберег. Как за обещание. Ненавижу ее – теперь она кажется символом власти Маркуса надо мной, хотя на самом деле он, глядя на меня, наверняка даже не замечал, что это его куртка.

Яростным рывком стряхиваю куртку, швыряю на пол. Тяжело дышу. Щеки снова мокрые – удивительно, откуда еще берутся слезы.

– Ты…

Цокают каблуки. Кто-то приближается. Леон бледнеет, смотрит на дверь, на лице паника – его же застукают в женском туалете!

И он принимает молниеносное решение: хватает меня за запястье, втаскивает в кабинку и защелкивает замок – как раз в тот момент, когда кто-то входит в туалет. Одной рукой он упирается в дверцу у моей головы, и я вдруг осознаю – его тело не просто прижимается к моему, мы почти слились в одно целое. Мои бедра прижаты к его ноге. Его щека касается моих волос. Когда я делаю вдох, моя грудь задевает его торс.

Запрокидываю голову, чтобы посмотреть на него. Леон чуть отстраняется – лишь настолько, чтобы взглянуть на меня сверху вниз. На лице немой вопрос, но внимание приковано к звукам снаружи – он прислушивается, ждет, когда посетительница уйдет.

– Мне-то, наверное, прятаться необязательно, – шепчу я. – Это же женский туалет, мне сюда можно.

Он краснеет, а я пытаюсь подавить смешок. Получается какой-то всхлип – горло все еще саднит от плача. Но моя реакция позволяет ему слегка расслабиться, уголки рта приподнимаются – намек на улыбку. Напряжение потихоньку его отпускает, и я чувствую, как он теснее прижимается ко мне.

Странное ощущение. Странное – и приятное.

– Тише, – шепчет он. – А то нас застукают.

Поворачиваюсь, чтобы прошептать ему прямо в ухо, совсем-совсем тихо:

– По-моему, прятаться в кабинке с девушкой – это намного неприличнее, чем давать ей туалетную бумагу, когда она ревет у раковины.

Мне не удается просчитать движение, и я задеваю губами мочку его уха. Теперь уже Леон издает сдавленный звук, а я шикаю на него, еле сдерживая новый приступ хихиканья. Ситуация настолько нелепая, что я даже неловкости не чувствую.

– Как думаешь, люди здесь и правда… ну, занимаются сексом? – шепчу я.

Леон оглядывается.

– Места хватает. Смотри, даже зеркало на двери есть. Для извращенцев.

Поворачиваю голову – и правда, на двери за моей спиной зеркало во весь рост. Довольно продуманный дизайн для туалета в аэропорту, владельцам некоторых отелей поучиться бы. Леон ловит мой взгляд и многозначительно шевелит бровями. Я отворачиваюсь, сотрясаясь от беззвучного смеха.

– Интересно, – шутит он, – их записывают в «клуб высотников»[53], если мы еще на земле?

Тут я не выдерживаю и фыркаю, но Леон прижимает два пальца к моим губам, призывая к тишине.

И это срабатывает. Даже слишком хорошо срабатывает, потому что прикосновение его загрубевших подушечек к губам ошеломляет меня до полного онемения. Знаю-знаю, абсурд ситуации просто вскружил нам головы, он не имел в виду ничего такого. Но это так странно, так… интимно. Даже безотносительно того, что мы все еще прижаты друг к другу. Я могу лишь потрясенно смотреть на него. Мое дыхание вдруг кажется оглушительно громким в тесном пространстве. Его глаза до невозможности темные, а взгляд такой пристальный – будто может поглотить меня целиком.

Спохватившись, он убирает руку.

А я, оказывается, держусь за его рукав. И когда успела ухватиться?

Не знаю, кто из нас делает первый шаг, но его ладонь ложится мне на шею – большая, теплая, надежная. Пальцы зарываются в волосы. И снова эта странная интимность: всего лишь прикосновение к шее, но… когда ко мне в последний раз так прикасались? Когда так нежно держали? Это интимнее объятий и, может, даже интимнее поцелуя. Все чувства обнажены до предела, и я не в силах подавить дрожь, пробегающую по спине от этого простого прикосновения. Его дыхание обдает мое лицо. Сладкое, как черная смородина, как яблоки.

Мы оба замираем, поглощенные моментом. Его сердце стучит так же бешено, как мое? Он наклоняется ближе – или это я?

Неужели мы сейчас…

БАЦ! Кто-то с размаху впечатывает ладонь в дверь прямо за моей головой. Я взвизгиваю, отскакиваю, наступаю Леону на ногу. Он пятится, едва не падает на унитаз, в последний момент упирается руками в стены кабинки.

Глаза у него круглые от ужаса, щеки пылают, румянец расползается и по шее – его застукали! (Ну да, как будто дело только в этом…) И вот он раскорячился над унитазом – ноги согнуты, руки растопырены…

Срабатывает автоматический смыв. Брызги попадают ему на штанину.

– Немедленно откройте! – взвизгивает за дверью чопорный женский голос.

Леон косится на меня, прищурившись и наклонив голову, и будто говорит: «Даже не думай». Но уголки губ у него уже предательски подрагивают.

Я зажимаю рот кулаком, не в силах отвести взгляд. Он грозно хмурится, убеждая не шуметь, но я еле держусь. Леон закусывает зубу и трясется от сдерживаемого хохота.

– Прекрати, – шипит он. – Я же сейчас грохнусь.

О да, того и гляди упадет! И так неловко завис, что плюхнется прямиком в унитаз, а не на него… Сжалившись, я пытаюсь подлезть ему под руку и помочь подняться – но тут мы оба начинаем путаться в конечностях и едва не падаем. Леон теряет равновесие, я бросаюсь его ловить, но он как-то ухитряется устоять на ногах… и со всего маху врезается головой прямо в мой локоть.

Я испускаю сдавленный вопль от прострелившей руку боли – прямо как удар током! – а Леон стонет.

Дама за дверью возмущенно вопит:

– Не знаю, кто там засел, но это же общественное место! Здесь дети! Нельзя тут развратничать! Это просто возмутительно! Как вам не стыдно! Да еще и в туалете!

Чопорная дама снова колотит в дверь, гневно сопя:

– Сейчас же позову охрану! Совсем совесть потеряли! И одежда раскидана!

Моя куртка перелетает через дверь. Кое-как ловлю ее, чувствуя себя пристыженной школьницей, – хотя дама уже умчалась прочь, даже не дав нам возразить. Объяснить, что мы ничего такого не делали.

Ведь не делали же? Хотя на мгновение…

На мгновение все и правда подошло довольно близко к… к чему-то…

Что я творю? Рыдаю из-за мужчины, который вот-вот женится на другой, заперлась в туалете аэропорта с братом невесты? Во что превратилась моя жизнь? Уверена, ни в одной романтической комедии не было такого поворота перед грандиозным признанием в любви.

Раздавленная, запутавшаяся, я отпираю дверь, чувствуя себя не столько дурой, сколько полной неудачницей:

– Пойдем. Наверно, лучше исчезнуть, пока она и правда не привела охрану.