Я прямо вижу, как Франческа тычет в меня пальцем и орет: «Ведьма!» – точь-в-точь как салемские энтузиасты. Бежит к Леону, который хрен знает как уже нашел видео, хотя оно на другом моем телефоне, не на том, что я ему дала. Свет гаснет – только зловещие лучи прожекторов выхватывают их обоих, они клеймят меня позором, вещают, какая я мерзкая, отвратительная тварь, а потом демонстративно поворачиваются ко мне спиной, и охрана выводит меня со свадьбы – хотя у Кейли никакой охраны, ясное дело, нет, – и все гости встают и вытягивают шеи, чтобы полюбоваться на мой позор…

Но это реальная жизнь, а не кино, так что ничего подобного не происходит.

А происходит вот что. Франческа озадаченно хмурит бровки и пялится на меня целую вечность, прежде чем спросить:

– Ты о чем? Ты вроде бы сказала… Ну, когда я спрашивала…

– Да нет же! Я не собираюсь срывать свадьбу из-за того, что тоже влюблена в Маркуса. Я вообще не хочу ее срывать. Я же сказала: я собираюсь ее испоганить.

– Н-ничего не понимаю… – тянет Фран. Она все еще буравит меня глазами, будто ищет подвох, но даже не спрашивает, на хрена, собственно, я собираюсь испоганить свадьбу. Видимо, после всего, что я вывалила про свою лучшую подружку, это и так ясно. – Как? Что ты планировала сделать, Джемма?

Открываю рот, но тут какой-то ребенок начинает верещать:

– Ма-а-ам, я хочу обратно! Алфи вон на Космической горе[47] покатался, это нечестно!

Измученная мать пытается объяснить:

– Да, солнышко мое, я знаю, но ты еще маленький, тебе нельзя, понимаешь? Давай сначала пописаем… Дэниел, ну не на пол же!

В другой ситуации я бы поржала. Пихнула бы Фран локтем в бок – мол, не знаю, как ты, а я своих точно в Диснейленд не поведу, когда рожу.

Но сейчас как-то не до шуток. От этой мысли я только скисаю – и с горечью думаю о своей несуществующей семье и о том, как мне одиноко без Кейли.

Не знаю, чувствует ли это Франческа или ей просто противно, что маленький Дэниел писает на пол в знак протеста, но она хватает меня за руку и тащит вместе с чемоданом:

– Пошли уже. Найдем место потише.

Теперь наш тихий закуток в коридоре кишит людьми – пассажиры бегают в сортир перед рейсами: наконец-то объявили посадку. Объявления по громкой связи, общий гвалт, грохот багажа.

– Ты нормально? – спрашивает Леон с таким видом, будто уже жалеет, что спросил, потому что ответ очевиден: хрена с два «нормально». Неловко тянется похлопать меня по плечу, потом вроде бы передумывает и просто задерживает свою большую теплую лапищу на секунду, прежде чем убрать.

Не успевает Фран рот открыть, как кто-то со всей дури врезается в нее, пихает в бок рюкзаком. Она сгибается, падает: судя по громкому «уф-ф-ф», из нее чуть не вышибло дух.

Леон с поразительной для него ловкостью подхватывает ее, ставит на ноги и тихо спрашивает:

– Ты нормально?

Это опять тот парень с мальчишника, который собирается соблазнять девицу трусиками в стразах из Victoria's Secret. Хотя теперь из рюкзака у него торчит еще и пакет макаронов из «Ладюре», так что с подарками из аэропорта у него не все так безнадежно.

– Черт, простите, простите! Я виноват, извините!

– Да ничего, – бормочет Фран. По ее виду понятно: ей требуются титанические усилия, чтобы не начать извиниться за то, что стояла тут и путалась под ногами, хотя это целиком его косяк. Леон все еще держит ее за руку и так грозно сверлит парня взглядом через ее плечо, что тот съеживается и тут же сваливает.

– Пойдемте наверх, – говорю я, и мой голос звучит как-то не так. Пустой какой-то, монотонный. Понимаю, что это я говорю, чувствую, как губы шевелятся, но ощущение такое, что я марионетка в руках Духа Прошлых Святок[48]… то есть Духа Прошлой Джеммы. Перехватываю инициативу, строю планы. Фран и Леон поглядывают на меня. – На фуд-корте, может, посвободнее будет, если народ уже поулетал.

– Разумно, – кивает Леон.

Они вдвоем собирают остатки нашего пикника. Леон убегает выкинуть мусор, а Фран старательно не смотрит в мою сторону. Что и логично.

Я же ей сказала. Честно предупредила, что не будет она считать меня таким уж приличным человеком, если обо всем узнает. Ну и кто был прав?

Бутылки из дьюти-фри стукаются друг о друга в пакете. Липкие все, гремят и бренчат так, будто я в колокола Нотр-Дама звоню. Нет, в чертов позорный колокол из «Игры престолов»[49].

«Полюбуйтесь на эту жалкую лузершу: не может пережить успех лучшей подруги и топит горе в алкоголе в два часа ночи у сортира в аэропорту, – вызванивает он. – Полюбуйтесь на эту злобную корову, задумавшую испортить лучший день в жизни лучшей подруги: не может смириться с тем, что она просто-напросто хуже. Вот же убожество».

В главном зале от нашей импровизированной полосы препятствий не осталось и следа. Компания с мальчишника рассосалась: одни тихо режутся в карты на полу, другие дрыхнут в креслах, третьи горбятся над телефонами, листают ленту и негромко трындят.

Дети тем временем нашли себе другое развлечение. Их тут целый табун (табун детей, стадо мелкоты, свора малышни…). Расселись рядами, портативная колонка орет диснеевские песенки. Перед ними выступают их папы, сразу несколько, и я фыркаю – все в одинаковых шмотках.

А этих как назвать? Караван пап?

Один из них с избыточным энтузиазмом пинает воздух, изображая Джинни, и горланит (фальшиво, но с душой) «Самый лучший друг»[50] из «Аладдина». Другой папаша отпихивает его в сторону. Третий орет:

– Заткнись, Чарли, у детей уши вянут!

– Будто ты лучше поешь! – ехидничает еще один.

– Что-что? Ну-ка повтори, козел в пижаме!

Почему «в пижаме»? На них на всех почти одинаковые хенли[51]. Один из пап, слишком увлекшись театральными жестами, случайно заезжает другому папе в табло растопыренной пятерней. Уши Микки Мауса летят в сторону, и начинается настоящий махач. Дети визжат от восторга. Одна мамашка в стороне вздыхает и достает заначенную бутылку вина откуда-то из недр коляски.

Мы втроем замираем, пялимся на этот цирк и переглядываемся.

В голове крутится одна-единственная мысль: хорошо, что не только у меня полный звездец.

– Может, надо… – начинает Леон, но я мотаю головой.

Он, конечно, любого из этих папаш уделает, но он же такой тюфяк – скорее сам фингал схлопочет, чем сумеет их разнять.

А Фран просто берет меня под локоть и уводит в сторонку:

– Сами разберутся. Пойдемте.

На фуд-корте, как выясняется, почти все места заняты. На диванчиках прикорнули дети: головы у родителей на коленях. Есть свободные столы, но стулья растащили большие компании – сесть вместе. А один чувак – при параде, в деловом костюме-тройке – развалился на трех составленных столах, ноги свесил и дрыхнет себе.

Слева замечаю закрытый ресторан. Табличка по-французски: «Скоро открытие!»

Подхожу, дергаю дверь. Не заперто.

– Джемма, ты что творишь! – шипит Фран, мгновенно побледнев от испуга. – Туда нельзя!

– Почему? Открыто же.

– Это… ну… Туда нельзя заходить!

– Я согласен с Франческой, – бурчит Леон. Еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза: божечки, как это ожидаемо! – Нельзя, Джем.

– А вдруг кто увидит? – тревожится Франческа.

Пожимаю плечами. Ну, увидят. И что?

Нет, правда, что будет в худшем случае? Мы же не во втором фильме про Бриджит Джонс![52] Не загремлю же я в иностранную тюрягу только потому, что какой-то долбоклюй забыл запереть ресторан. Мне не придется менять лифчик на сигареты. Ну максимум припрется французский полицейский, строго посмотрит и выдворит меня домой. А у меня будет что рассказать.

Правда, рассказывать-то некому. Учитывая, что из нашего чатика меня выперли.

Да и хрен с ним. Повышение мне не дали, свадьбы не будет, квартиры нет, парня нет, друзей и подавно. В самом что ни на есть прямом смысле – что мне терять-то?

А вслух говорю:

– Да забейте, охрану сейчас если что и парит, так это драка папашек там, внизу.

Распахиваю дверь и захожу. Глазам нужно несколько секунд, чтобы привыкнуть к полутьме. Приличный ресторанчик, за барной стойкой в свете, исходящем из зала, поблескивают ряды бутылок. Стулья перевернуты и поставлены на столы, но в дальнем углу я примечаю здоровенную круглую кабинку и плюхаюсь туда со стоном – мягкие подушки кресел после сидения на полу просто рай для задницы.

Может, ну его? Может, остаться тут? Спрятаться в темном углу аэропорта Орли, в гордом одиночестве, наедине со своей жалкой жизнью… Тихо исчезнуть, сгнить – и никогда, никогда больше не видеть Кейли с этой идеальной, мать ее за ногу, свадьбой.

Но тут раздается грохот – это Леон на что-то натыкается и едва успевает поймать стулья, которые чуть не свалил на пол. Фран суетится и причитает:

– Ой, господи, осторожнее! Ты как?

Светит фонариком телефона, чтобы ему было лучше видно. Короче, поваляться, пострадать и поубиваться в одиночестве мне явно не дадут.

Ай, ладно, помечтать-то можно.

Снова застонав, я кое-как принимаю сидячее положение и подаю голос:

– Я здесь.

Ну, чтобы им было проще сориентироваться. Фран направляет на меня луч фонарика, я морщусь и щурюсь – на секунду слепну.

Учитывая обстоятельства, это еще слишком мягкое наказание. Страшно представить, что они скажут и что сделают, когда узнают правду.

А, кстати, обязана ли я им рассказывать? Нет, конечно. Могу послать их обоих на хрен – не лезьте не в свое дело. Могу заржать Фран в лицо: «Божечки, ты что, шуток не понимаешь?» Могу притвориться, что просто трепалась, и отмахнуться от любых расспросов. А если Леон попробует настучать Кейли про мой зловещий план, кому она поверит? Брату, который хочет сорвать свадьбу, или подружке невесты, «половой тряпке», которая эту свадьбу и организовала?

Я ни-че-го не обязана им говорить. Но эта хрень гложет меня изнутри, и я хочу выговориться. Я так устала. Я задолбалась.

Мне так одиноко.

А Фран – милая, славная, застенчивая Фран – стоит тут, вежливо разговаривает, говорит, что хочет со мной дружить… Оборжаться. Она же меня не знает.

Не стоит кормить меня ложными надеждами. Сначала пусть разберется, какая я на самом деле.

Они устраиваются в кабинке рядом со мной – Фран посередине, вся сжалась в комочек. Достаю из пакета на полу бутылку, выуживаю чистый бумажный стаканчик, наливаю себе чуток виски. Обжигает горло, даже слезы на глаза наворачиваются.

Или это не от виски…

Леон выкладывает на стол передо мной мой рабочий телефон. Забираю – но только чтобы запихнуть поглубже в сумку. Нахожу свой личный, зажатый между книжкой и кошельком, включаю. Батарея почти села, надо бы найти, где подзарядить, и побыстрее. Может, у Фран есть пауэрбанк? Она явно из тех, кто таскает с собой такое добро.

Телефон загружается. На экране уведомление: ага, Кейли добавила меня в новый чат «СВАДЬБА!»

Привет, девочки! В старом чате слишком много уведомлений и всякого мусора, так что я удалила его и создала новый специально для СВАДЬБЫ. Только важные апдейты пожалуста, никаких сплетен и глупостей! @Джемма, дай знать когда приземлишься и поедешь в отель, скрещиваю ВСЕ что могу чтобы ты успела вовремя! Жду не дождусь разделить с вами мой главный день, вы лучшие подружки невесты на свете!

Фыркаю. А я-то думала, что это я двуличная…

Разумеется, старый чат для планирования свадьбы, где я переписывалась с остальными, исчез бесследно. Интересно, скоро ли до них допрет, что они забыли выкинуть мой второй номер и что я, возможно, все видела?

Выхожу из чата, открываю галерею.

– Что происходит, Джем? – спрашивает Леон. – Если это из-за того чата… из-за того, что написала Кей…

– Не только из-за чата, – говорю я. – Далеко не только.

Нахожу видео, кладу телефон перед ними. И нажимаю на воспроизведение.