Вдруг в коридоре начинается настоящее столпотворение – похоже, несколько рейсов и правда наконец-то улетают. Объявляют посадку, и пассажиры торопятся сбегать в туалет. Я подхожу к Джемме, обнимаю и увожу в сторонку. Она вся дрожит, кожа холодная и липкая… И тут во мне просыпается инстинкт бессменной «мамы-наседки» наших вечеринок.

– Мы сейчас, – говорю Леону и утаскиваю Джемму в туалет вместе с ее чемоданом.

Туалеты огромные – просторные, с безжалостно ярким светом. И шумные до невозможности – измученные родители терпеливо увещевают детей, изо всех сил пытаясь не сорваться, две старушки переговариваются голосами, похожими на сирены, сушилки ревут ураганом, бачки грохочут, как Ниагарский водопад. В моем состоянии – а набрались мы прилично – все это непросто переварить.

Залитая выпивкой одежда Джеммы валяется кучей на краю раковины у длинной фарфоровой стойки. Она уже вся мокрая от брызг.

Джемма угрожающе молчит, и это очень непривычно: обхватила себя руками, ссутулилась, смотрит в пустоту глазами, полными слез. Зубы у нее стучат.

Я даже представить не могу, каково ей… Увидеть такие сообщения – как твои якобы подруги говорят о тебе в таком тоне… А вместе с ними смеется твоя якобы лучшая подруга. Это же просто жестоко. Это гадко. О чем еще они говорили у нее за спиной?

Ничего себе отношения! Ни за что не поверю, что на такое способен кто-то из моих университетских подруг. Мы еще с первого курса неразлучны. Горой друг за друга, но и правду в глаза сказать не постесняемся, если кто-то не прав. Вот почему я так трусила рассказывать им про Маркуса! Но даже тогда они бы просто высказали мне все, что думают, а не выкинули из чата, чтобы спокойненько посплетничать. Никто из нас в жизни не стал бы так говорить друг с другом или друг о друге, как эти девушки из чата.

И хотя Джемма ясно дала понять, что злится на Кейли, готова поспорить – она скорее молча проглотит обиду, а не будет поливать ее грязью перед всеми.

Кейли, похоже, такой деликатностью не отличается. Джемма же сказала, что узнала об исходе истории с повышением только сегодня днем, – значит, Кейли созвала подружек отметить и выставила все так, будто Джемма знала, просто прийти не захотела! Может, даже и велела им помалкивать, чтобы «лишний раз не расстраивать бедняжку».

Это так… так подло, так мерзко, так…

И эту женщину выбрал Маркус? Именно с ней он хочет провести жизнь? Не может быть.

Голова начинает пульсировать – прямо между глаз стучит боль. Я стискиваю зубы и заставляю себя сосредоточиться на насущной проблеме. Нагибаюсь к чемодану Джеммы – комната кренится, но мне удается устоять. Нахожу мягкие хлопковые брюки-сигареты, замираю над аккуратно сложенной сверху белой футболкой.

Просто прикоснувшись, я понимаю: это стоит дороже моего платья на свадьбу (а ведь я позволила себе Selfridges[46]). Не очень-то похоже на «базовую вещь». Копаюсь дальше, выуживаю следующую вещь – бледно-голубую рубашку.

Я протягиваю одежду Джемме. Чехол для ее кошмарного платья висит на двери кабинки, так что киваю в ту сторону.

– Помочь расстегнуть? – спрашиваю я, но Джемма мотает головой и уходит переодеваться.

А я переключаюсь на ее мокрую одежду в раковине – выжимаю как могу, потом сушу под феном. Нельзя же совать в чемодан насквозь мокрые вещи.

Когда Джемма выходит через несколько минут – с чехлом, перекинутым через руку, – она выглядит совсем чужой.

Но, в общем-то, она пока и есть чужая, мы знакомы всего ничего. Но такое чувство, будто я прожила сотню жизней за это время – за несколько часов, вместивших в себя искренние разговоры, душевные излияния, попойку, пересказывание друг другу сплетен и покупку белья.

Я хочу сказать… она сама не своя. Совсем на себя не похожа. Волосы все так же вьются (наверное, от природы такие, никакого Dyson не надо) и слегка пушатся, очки на месте, и у нее явно пресловутый капсульный гардероб, где все со всем сочетается: даже в простой одежде она выглядит элегантно. Но глаза потухли, небрежная уверенность в движениях испарилась, нет того ощущения абсолютной правильности и уместности, которое от нее исходило.

Джемма ополаскивает лицо холодной водой, проводит пальцами по волосам, протирает очки краем рубашки.

– Спасибо, – бормочет она, пока я застегиваю чемодан.

Стоит неловко, скованно.

– Прости, я…

– Все нормально.

Поднимаюсь с чемоданом. Комната снова плывет, так что пора притормозить с выпивкой и перекусить, чтобы желудок успокоился. Раньше я не слишком налегала на спиртное, но приучила себя не отставать от Маркуса и его компании на вечеринках. Правда, обычно не забывала чередовать алкоголь с безалкогольными напитками: потихонечку брала для себя что-нибудь безобидное, чтобы никто не заметил, что я отказываюсь от очередной рюмки.

Сейчас я понимаю, как это было глупо.

Хотя тактика сама по себе гениальная, и жаль, что сегодня я про нее забыла. Слишком увлеклась – наливала себе стаканчик за стаканчиком, веселилась и не следила за количеством.

Я уже собираюсь выйти, но Джемма вдруг судорожно вздыхает.

– Я не… В смысле, не хочу, чтобы вы подумали… Все, что я вам наговорила про Кейли, что я о ней думаю… Я ведь не… Не бегаю и не рассказываю всем подряд. Я не лицемерка. Ну… то есть лицемерка, но только сама с собой. Я не хожу и не жалуюсь на нее другим.

– Я и не думала, что жалуешься.

Джемма хмурится, очки сползают. Она аккуратно возвращает их на место.

– Я знаю, что я не очень хороший человек…

– Что-что? С чего ты это взяла?

Она открывает рот, но, кажется, не находит ответа. Интересно, это из-за ее бывшего? Или из-за отца, о котором упоминал Леон? А может, дело в Кейли – или во всех троих сразу… Или еще в ком-то. И хоть поначалу я ей не очень-то доверяла, ничего прямо ужасного в ней, по-моему, нет.

Вот Леон – да, он был со мной таким грубым, таким резким, но потом оттаял.

А Джемма… она просто говорит то, что думает. Да, она ткнула меня носом в переписку с Маркусом, в наш платонический роман, но она ведь была права. Я тоже не святая.

А уж в последние несколько часов она точно вела себя очень дружелюбно. Они с Леоном, похоже, неплохо ладят, хотя и не особо близки, а со мной она вообще обращается как со старой подругой – искренняя симпатия, добродушные подколки… Будто я с ней заодно, а не просто мишень для ее шуточек.

– Знаю, мои слова мало что значат – мы ведь толком не знакомы, – говорю я. – И я, если уж на то пошло, пытаюсь увести жениха твоей лучшей подруги прямо из-под венца, так что мой моральный облик тоже под вопросом. Но я не думаю, что ты плохой человек, Джемма. Наоборот – ты классная, остроумная, преданная. Я бы хотела дружить с таким человеком.

И я не лукавлю. Честное слово.

Скажи мне кто пару часов назад, что я захочу общаться с девушкой, которая собирается быть подружкой невесты на свадьбе Маркуса, я бы вздрогнула от самой мысли об этом. Я никогда не ладила с Кейли, думаю о ней плохо – и сегодняшний вечер только подтвердил мою правоту, даже если я предвзята. О ее друзьях я тоже думала плохо – скажи мне, кто твой друг…

Но в Джемме есть что-то такое… Она умеет притягивать к себе людей.

Рядом с ней я будто становлюсь чуточку выше, и это очень приятно. Она с ходу поддержала меня в дьюти-фри, да и Леона пыталась поддержать – ну, насчет его личной жизни. Здорово, когда есть друзья, которые тебя подбадривают, рядом с которыми чувствуешь себя увереннее.

И Джемма именно такая.

Не понимаю, почему она сама этого не видит и почему считает себя плохим человеком.

Она шмыгает носом, на ресницах дрожат слезинки. Сдвигает очки, чтобы вытереть глаза тыльной стороной ладони.

– Ты бы так не говорила, если бы знала, Фран.

– Знала что?

Джемма смотрит на меня – с такой тоской, с таким отчаянием, что так и хочется ее обнять. Закутать в плед, сказать, что все будет хорошо. Мне за нее так больно – ведь должно случиться что-то совсем ужасное, чтобы настолько уверенного в себе человека вот так подкосило.

И она говорит:

– Вы с Леоном… не единственные, кто собирался испоганить свадьбу. Я тоже собиралась.