– Так, – говорю я, опуская сумки, – кажется, я немножко увлеклась.
Но одного взгляда на Леона и Франческу хватает, чтобы понять: не я одна. Да мы неделю пировать сможем! Вот это я понимаю, пикничок в аэропорту. Красавчики, что тут скажешь.
А эти двое стоят как истуканы – с жутко неловким видом, на расстоянии нескольких дюймов и слегка отвернувшись друг от друга, как будто боятся даже случайно локтями соприкоснуться. Они что, до сих пор собачатся? Я к тому, что она же оказывает Леону огроменную услугу, пытаясь отбить Маркуса у Кейли. Да он ей ноги должен целовать!
– Мадемуазель? – раздается голос справа.
Оборачиваюсь – из пустого магазина ко мне спешит один из продавцов «Ладюре». Жутко стильный и до невозможности французистый: весь в черном, на шее миленькая бабочка, зализанные седые волосы, фартук на месте. Протягивает мне большой пакет.
– О, манифик, Шарль, – я старательно выговариваю французские слова. – Вы мон совёр! Юн этуаль! Я плэн де гратитюд. Мерси, миль фуа[40]!
Сую Леону в руки один из своих пакетов с бухлом из дьюти-фри, он неловко хватает, едва не роняя коробки с пиццей. Божечки, как же она пахнет! Тоже полный манифик. Сразу жрать охота, в животе урчит.
Свободной рукой беру пакет из «Ладюре» и одариваю Шарля воздушным поцелуем: чмок-чмок, в обе щеки. Желаю ему хороших выходных, он желает нам мягкой посадки.
Поворачиваюсь – эти двое пялятся на меня.
У Фран брови мало что не на затылке, улыбка до ушей, но в глазах прямо читается: «Это что за хрень вообще?»
– Твой приятель, да?
Приподнимаю пакет.
– Теперь да.
Слушайте, ну бывают же сговорчивые люди. В дьюти-фри очередь на кассу была – жуть, и я решила забить, а пакеты с бухлом – нахватала-то я прилично – припрятала на переднем сиденье той дурацкой красной тачки. Ну, у которой еще «О-ля-ля!» на крыше. Потому что если выбирать, просидеть ближайшие несколько часов без бухла или без макарон… то есть макаронов, – то тут приоритеты ясны.
Оказаться в Париже и не взять макароны – печенье Марии-Антуанетты? Кощунство. Как там она говорила: пусть едят пирож… печенье! Но я поболтала в «Ладюре» с парнем, который меня обслуживал, спросила, нет ли у них нераспроданных остатков и нельзя ли отложить их для меня, если я сейчас дам наличку вперед, – а я пока сбегаю расплачусь в дьюти-фри. Ну и вот. Теперь мы с Шарлем в бабочке и фартучке – лучшие друзья.
Так я им и объясняю, пожимая плечами. Подумаешь, великое дело.
Фран, солнышко, пялится на меня как на восьмое чудо света, а Леон только головой качает и улыбается – ничуть не удивлен, что я такое провернула.
Добавляю:
– Слушайте, Кейли же не по волшебству выбила церемонию на десять тридцать. При всех этих «сеньора, не положено, у нас тут система»… И не по волшебству получила переделку платья в последний момент. Я очень хорошо умею добиваться своего. Вот только проблема с задержкой рейса, похоже, мне не по зубам. Единственное, что за гранью моих возможностей.
– Ну, – бодро говорит Фран, – хоть пицца есть.
Улыбаюсь ей.
– Вот это по-нашему! Ну что, ребята, разбиваем лагерь, жрать охота!
В итоге мы находим местечко на полпути по длинному коридору к сортирам. Просторно, светло, через стеклянную стену видны стойки паспортного контроля и – странное дело – какие-то офисные каморки. Открывается дверь, выходят двое в деловых костюмах, у одного на лацкане значок с греческим флагом.
Леон провожает их любопытным взглядом.
– Даже не знаю, обидно это или нет, когда у тебя деловая встреча рядом с туалетом.
– Для иностранных шишек наверняка есть секретный коридор, чтобы не проходить досмотр вместе с нами, с плебсом, – говорю я шутя. Вернее, полушутя.
Занимаем угол – вдали от гвалта основного зала, но и на приличном расстоянии от туалетов. Бросаю куртку на пол, как подстилку, и начинаю выворачивать сумки, разглядывая наши трофеи. Леон, умничка, даже не забыл прихватить наверху пустые стаканчики и одноразовые приборы.
– Ты космос, – говорю ему. – Спасибо!
Раскладываю все по кучкам и визжу от восторга, когда понимаю, что Фран притащила нам, считай, настоящую мясную тарелку. Парочка разорванных пакетов служит нам скатертью. Когда все, так сказать, сервировано и готово к употреблению, я вскрываю выпивку.
– Э-э-э… – тихонько тянет Фран, тараща глаза и озираясь по сторонам, – а тут разве можно пить? Вроде есть правила…
– Не знаю никаких правил. И вообще, если бы нельзя было пить, пакет бы запечатали. Да и пить в самом аэропорту не запрещено – просто в самолет не пустят, если ты ужрался в хлам и на ногах не стоишь, – добавляю я, видя, как она закусывает губу и начинает нервно ерзать. – У нас еще семь часов шестнадцать минут до вылета. Уйма времени, чтобы протрезветь.
Вид у нее скептический, но стоит мне плеснуть в стаканчик «Малибу» с колой и протянуть ей, она быстренько его опрокидывает.
Я ржу. Бедная Фран, она и правда… такая.
– Огонь-девчонка, – шучу я. – Правда, Леон?
Он слегка краснеет, и ему явно неудобно. Так, еще один пункт в моем растущем списке «Леон странно себя ведет рядом с Франческой». Никак не могу понять – то ли он ее сторонится, потому что она разлучница, которая собирается увести жениха у его сестры, то ли определение «огонь-девчонка» кажется ему точным…
Хотя, скорее всего, дело в другом. Леон – типичный чудик-одиночка, который не умеет общаться с новыми людьми, тем более с женщинами. Он уже сто лет ни с кем не встречался, да и вообще ему всегда не везло в любви.
– Что будешь? – спрашиваю, чтобы спасти его от неловкости, и демонстрирую свой мини-бар. – У нас тут есть Smirnoff, Johnnie Walker, еще какая-то хрень… – Щурюсь на этикетку. – Джин с черной смородиной и яблоком. И лимончелло. Но это уже на десерт, наверное.
Он тычет пальцем в джин, выкатив глаза:
– Вот это ты накупила за такие гроши!
Наливаю ему двойную порцию (а может, тройную… но кто считает?) и вручаю стаканчик. Он разбавляет спрайтом.
– Да это же мини-бутылочки, – зачем-то оправдываюсь я.
Ну, некоторые. Джин – точно. Да и лимончелло не гигантский. Что не допьем, закину в сумку и притащу на свадьбу, поставлю в общий бар.
Во всяком случае так я себя уговариваю. Хотя, если честно, я оставлю бухло себе и буду все выходные приятно поддатая – то есть невосприимчивая к эмоциональному вампиризму Кейли, состоится эта свадьба или нет.
Наливаю себе водки и лишь слегка разбавляю колой.
Леон замечает и вопросительно вскидывает бровь.
– Что не так? Я заслужила. Денек был тот еще.
Фран сочувственно угукает, Леон согласно кивает. Но для меня был не просто переполох вокруг задержки рейса, планов Фран сорвать свадьбу и ненависти семьи Леона к жениху. Да, у них тоже трудный день, но они же не в курсе всего остального. Это все ерунда по сравнению с тем дерьмом, что приходится разгребать мне.
И тут меня прорывает. Раздираю пачку крекеров, хватаю бри, закидываюсь оливками, параллельно вываливая Фран и Леону все как на духу. Так и хочется бросить им в лицо: «Вот что такое, мать вашу, хреновый день!»
Зачем? Ясное дело, чтобы их переплюнуть, выставить свои проблемы самыми проблемистыми. Чтобы полегчало. Как у меня обычно выходит с Кейли или с Джосс, Энди и Лорой. Думаете, вам хреново? Погодите, сейчас посмотрите, сейчас увидите…
Только вот они, кажется, действительно вслушиваются! А не тупо ждут очереди ввернуть свое: «Да, отстой, конечно, но вот у меня…» И это уже не так похоже на соревнование. Скорее… будто я наконец-то могу выговориться, облегчить душу, что ли, поделившись болью.
Надо же, как непривычно.
Неужели другие люди так себя чувствуют, когда разговаривают с друзьями? Хорошо им, наверное.
Рассказываю, как нашу команду загрузили по самое это самое, а начальница вообще вешалась, так что нам приходилось постоянно все переделывать, менять приоритеты, задачи из-за этого откладывались, откладывались, пока не оказывалось, что срок – вчера, и тогда мы убивались, чтобы успеть к дедлайну. Поэтому я проанализировала бюджет, придумала новую должность, промежуточную: рулить нашей командой, но отчитываться начальнице. Тогда и продуктивность вырастет, и эффективность, и задач больше брать сможем – потому что этот жуткий разрыв в коммуникации исчезнет.
Рассказываю, как сложно было пропихнуть эту идею – хрен достучишься до нужных людей, от которых все зависит. Как я ходила по лезвию ножа: и случайно не выставить начальницу профнепригодной, и расхвалить ее – как она впахивает. Как расписывала, что именно я идеально подхожу для этой новой должности.
Но, само собой, именно Кейли втерлась в доверие к начальнице, именно Кейли из штанов выпрыгивала, чтобы «быть на виду», даже если это означало спихивать работу на других, – подберут, куда денутся. А «другими» вечно была я – потому что дело-то делать надо. Именно Кейли за моей спиной пошла на собеседование, хотя конкурс на эту должность даже не объявляли. Именно Кейли вывернула все так, будто я задолбалась вусмерть, еле справляюсь и никакое повышение, конечно, не потяну, куда мне такая ответственность.
Именно Кейли получила эту чертову работу. Как, впрочем, и все остальное.
Когда заканчиваю, дышу как загнанная лошадь. Оливки уже все уговорила, одни косточки остались. Ну ой…
Залпом хлещу остатки, наливаю еще.
Фран протягивает руку, гладит меня по колену.
– Это просто ужас. Джемма, я так тебе сочувствую. Представить не могу – столько работать, а потом получить такой плевок в лицо.
А Леон спрашивает:
– Уволишься теперь?
Я давлюсь водкой с колой, где водки опять больше, чем колы. Тут хрен поймешь – то ли бухло уже в голову ударило, поэтому мозги такие ватные, то ли это от слепящей, всепоглощающей ярости, которая снова меня накрывает.
– Уволюсь? – переспрашиваю я. – Ты издеваешься? Что, просто взять и уйти, дать ей победить? После всего, что я для них сделала? Как надрывалась, сверхурочные хреначила… Просто бросить все и… уволиться?
Он смотрит на меня в упор – с каким-то тихим спокойствием. Так непохоже на Кейли! Если Кейли – это грохочущий водопад с бурлящим водоворотом внизу, то ее брат – глубокое, спокойное озеро. Хоть камень в него кидай – круги пойдут, и все.
Лучше бы я дружила с ним.
Эта мысль мелькает – и тут же исчезает, но в животе оседает что-то тяжелое, как свинец.
– Не знал, что это соревнование, – говорит он. – Это я насчет «дать ей победить». Это же просто работа, разве нет?
– Ну да, но…
Но я вкладывала в эту работу душу. Кровь, пот и слезы. Мне реально нравится то, чем я занимаюсь. Нравится бешеный ритм, нравится нагрузка – даже если бесит, что приходится все переделывать по сто раз или бросать все и разгребать очередной «срочный» завал, который можно было легко предотвратить неделю-другую назад. А если я уйду – если Кейли повысят, а я уйду, – это будет…
– Это будет все равно что закатить истерику и хлопнуть дверью, лишь бы не слышать, что я плохая и неправильная. И… – фыркаю. – Как будто в первый раз я это слышу. Я не из тех, кто сваливает.
Ого.
Похоже, выпивка все-таки на меня действует.
Рука Фран все еще у меня на колене, она снова гладит его и спрашивает:
– Это из-за твоего бывшего?
Леон тянется долить в стакан спрайта и говорит в унисон с Фран:
– Это из-за твоего отца?
И я реву в голосину.