Мы с Леоном бредем в Relay – здешний аналог WHSmith[35]: стеллажи с книгами, ряды журналов, всевозможные снеки и готовые обеды, куча сувенирной ерунды в цветах французского флага.

Я беру в руки зубную щетку. Ручка – в форме Эйфелевой башни!

– Люди правда это покупают?

– А что, у тебя разве нет коллекции мировых достопримечательностей в виде зубных щеток? Пизанская башня там, статуя Свободы, Биг-Бен…

Ставлю щетку обратно.

– Для этого надо быть очень увлеченным коллекционером.

Леон бросает красноречивый взгляд на значки, которыми усыпана моя куртка, и я закатываю глаза.

– Ладно, подловил.

Он смеется – негромко, гулко, не разжимая губ, – и идет дальше в глубь магазина. По крайней мере настроение у него получше, чем раньше. Не знаю, правда, поверил ли он до конца, что Маркус бросит Кейли ради меня, – но, кажется, ему немного полегчало: теперь не придется устраивать ужасную сцену с сестрой!

До закрытия магазинов осталось совсем немного, и большинство полок уже основательно разграблено. Неудивительно, тут же сотни людей томятся в ожидании. Пока мы с Джеммой бродили по дьюти-фри, пассажиров с нескольких рейсов уже пригласили на посадку, но на борт пока никого не пустили. Ох, не к добру это… Хотя тот дядька на стойке регистрации обещал – вроде бы обещал, – что шторм утихнет через несколько часов.

Все будет хорошо. Я в это верю.

Я должна в это верить! Надо не растерять кураж, заставивший меня купить совершенно не мое белье и эту дерзкую помаду. Именно такая девушка успевает на рейс в последний момент, чтобы помешать любимому мужчине жениться на другой.

Пока Леон изучает остатки содержимого холодильников, я хватаю печенье Milka, чипсы Pringles и горсть овсяных батончиков – они нас очень выручат в шесть утра, когда мы, уставшие и голодные, будем стоять на паспортном контроле в Барселоне и мечтать о завтраке перед свадьбой.

Встаю в очередь к кассе за несколькими измученными пассажирами, которые, как и мы, затариваются провизией в последний момент. В основном мужчины. Похоже, отцы семейств. Пятеро как на подбор: опущенные плечи, телефоны в руках, пакеты еды, бутылки лимонада, стоймя балансирующие на ленте, узкие джинсы, AirPods в ушах. Такой классический сбой в Матрице, что приходится прикусить губы, чтобы не расхохотаться. Чувствую, как плечи трясутся от сдерживаемого смеха. Жаль, руки заняты, а то бы сфоткала их.

Ко мне идет Леон.

– Слушай, я забыл спросить… – начинает он и тут же замолкает, увидев очередь. Наклоняется и шепчет мне на ухо: – Как ты думаешь, они сами в курсе, что сейчас выглядят как типичные «аэропапы»[36]? Так и хочется выстроить их в шеренгу и заставить спеть ту песню Backstreet Boys, как в «Бруклин 9–9»[37].

И тут меня наконец прорывает. Я разражаюсь хохотом, пытаясь удержать банку Pringles – иначе все чипсы раскрошатся! – и роняю овсяные батончики. Леон тоже смеется и нагибается их подобрать.

В этот момент между нами возникает какое-то дружеское единение, и я ужасно признательна Леону за это чувство. Не знаю, надолго ли его хватит, не знаю, какой Леон настоящий – тот угрюмый тип, который на меня огрызался, или тот добряк, о котором говорила Джемма. Но сейчас я так рада этой перемене!

Он аккуратно складывает покупки мне в руки, и я благодарно улыбаюсь.

Он отступает на шаг – и, кажется, снова замыкается в себе. Потирает затылок и кивает в сторону холодильников:

– Я… забыл спросить – ты не вегетарианка? Аллергия на что-нибудь есть? А то возьму сейчас кучу сэндвичей с курицей…

– А! Нет-нет, никаких аллергий, никаких ограничений. Ну, разве что грибы не люблю. И фисташки ужасно не люблю. А так… – Смущаюсь: он опять на меня глазеет с таким серьезным видом, а я трещу и трещу. – Н-нет. Ем что дают.

– Кроме грибов и фисташек, – повторяет он. – Запомнил.

Он уходит, а я снова поворачиваюсь к очереди, но вместо того, чтобы хихикать над вереницей «аэропап», вспоминаю вдруг, как мы однажды после работы зашли в новый бар. Там на столиках стояли вазочки с закусками. Место было модное, а Маркус все никак не мог перестать хрустеть фисташками.

«Эй, другим тоже оставь!» – поддразнивала я. Мы, как всегда, сидели рядышком, в уютной полукруглой кабинке. Его рука лежала на спинке дивана позади меня, и я чувствовала затылком тепло его кожи. Я поджала под себя ноги, стараясь занимать поменьше места, а он, наоборот, раскинулся вольготно, и его колено прижималось к моему. Я еле сдерживалась, чтобы не придвинуться ближе, снова и снова напоминала себе о границах, которые сама же и установила, когда сказала ему, по сути, что наша ночь ничего не значит. У него теперь была девушка. Они собирались съезжаться.

Маркус забросил в рот очередную фисташку, широко мне улыбнулся, сверкнув зубами. Его глаза блестели в тусклом свете. Он взял вазочку с орешками и протянул мне: «Ладно, бери. Только для тебя».

Он подмигнул, его улыбка стала еще шире, и я почувствовала, что вот-вот либо вспыхну и сгорю, либо растаю и растекусь лужицей на полу. И я ела эти фисташки – хотя точно помнила, что пару недель назад говорила ему, как их ненавижу. Но он предлагал их мне – именно мне, а не кому-то еще! Мне одной. Разве это не знак? Может, думала я, это просто дело привычки, может, я их распробую? Разве я не хочу быть такой же утонченной и классной, как все остальные?

Я ведь не-на-ви-жу фисташки.

Не знаю, зачем я согласилась. Почему не отказалась.

Сейчас я понимаю, как это было тупо.

Слова Джеммы назойливо крутятся в голове, не дают мне покоя, но я их отгоняю, чтобы другие воспоминания о нас с Маркусом тоже не испортились.

Пакет из дьюти-фри вдруг тяжелеет и начинает ощутимо оттягивать руку.

Адреналин от всей этой беготни так и хлещет. Расплатившись в Relay, я, не глядя, вслепую хватаю пачки чипсов и крекеров в полупустом Monop'daily (местное подобие Whole Foods[38]), а потом несусь обратно в дьюти-фри за деликатесами. Была не была! Между кондитерским и алкогольным отделами обнаруживается гурманский уголок. Я цапаю паштет, сыр, оливки, даже баночку мармелада. Сама не знаю, с чего я вдруг решила, что мы будем сидеть в аэропорту в девять вечера и лопать мясную нарезку. Но, во-первых, Джемма наверняка бы поступила именно так, а во-вторых, это точно не самая странная вещь за сегодня!

В последние минуты перед закрытием успеваю урвать остатки выпечки в ресторанчике на фуд-корте этажом выше.

Девять часов пробило без особой помпы. Витрины магазинов начинают закрываться, особо упорных покупателей вежливо выпроваживают… Я почти жду, что сейчас взвоет сирена, кто-нибудь крикнет: «Финиш!» – и меня обдаст конфетти в честь выполненной миссии. Или что откуда-нибудь выскочит Стивен Малхерн с громадным чеком и съемочной группой[39].

Увы, стоя на краю фуд-корта с пакетами, набитыми не просто «вкусненьким», а провизией для настоящего пира, я чувствую только одно: какая же я дурочка.

Ощутив на себе чей-то взгляд, я оборачиваюсь и вижу, как приближается Леон – весь обвешанный тяжелыми пакетами, с тремя коробками в одной руке и здоровенным бумажным кульком в другой.

– Надеюсь, ты голодная. Кажется, я слегка увлекся, – виновато бормочет он.

Я приподнимаю свои пакеты.

– Я тоже. Давай помогу…

– Да ладно тебе, я сам справлюсь.

– Точно? По-моему, тебе тяжело.

Леон отступает на полшага, у него на губах появляется улыбка, и он тихо смеется. Окидывает меня взглядом – уже не критическим, как тогда, в очереди за кофе, а скорее игривым, – и я понимаю намек: да, на силачку ты не тянешь.

Может, и не тяну, но я ведь просто из вежливости предложила! Уж коробки с пиццей я точно могла бы поднять, чтобы ему полегче было.

Я закатываю глаза, и мы направляемся к эскалатору.

В груди что-то покалывает – не совсем досада, как раньше, но что-то похожее. И я поворачиваюсь к Леону с лукавой улыбкой:

– Не сомневаюсь, ты прекрасно сам справишься. Я просто хотела отметить, что ты, объективно говоря, довольно накачанный. Это не в смысле объективации!

Уши у него становятся пунцовыми, и он так кривится, что на шее вздуваются жилы.

Но я улыбаюсь, показывая, что просто дразнюсь, и Леон расслабляется:

– А ты, объективно говоря, та еще язва.

– Объективно говоря, ты все еще думаешь о моей заднице. Похоже, Джемма была права насчет волшебной силы кружевных трусиков.

Он издает какой-то сдавленный звук, и я невольно хихикаю. Обычно я таких вещей не говорю, даже когда пытаюсь флиртовать. Но то ли дело в том, что мы с Леоном сейчас точно не флиртуем, то ли и правда кружевные трусики виноваты, то ли сказываются остатки адреналина и этот безумный день в целом… Короче, я чувствую себя немного смелее, чем обычно.

И, черт возьми, до чего же приятно оставить за собой последнее слово! Леону только и остается, что вздыхать и обреченно качать головой.

Эх, была бы я такой же смелой с Маркусом – может, и не вляпалась бы в такую дурацкую ситуацию.