– Нет, – обрывает меня Джемма. Резко, яростно. Глаза горят, челюсти сжаты. – Это правда. И плевать, что ты все отрицаешь, – правда от этого не перестанет быть правдой. Поймите же, Кейли, которую вы якобы знаете и любите, – ненастоящая. Притворяться хорошей, надевать маску, когда ей это выгодно, – это да, это она умеет. Вот как ей было выгодно изображать золотую девочку, любимицу родителей, которые на нее надышаться не могли. Вспомни-ка: если у нее возникали проблемы в школе, разве это хоть раз была ее вина? А если вечеринка слегка выходила из-под контроля и она являлась домой за полночь – тоже виноват был кто угодно, но не она, так ведь? Она же помогала хозяйке убирать мусор. Или за кем-то присматривала. Правильно? Так вот, могу тебе со всей ответственностью заявить: все это вранье. Она врушка. И всегда была врушкой.

Я фыркаю.

– Да ладно тебе. Все дети врут родителям по мелочи, чтобы им не влетело. Это еще ни о чем не говорит.

Но даже мне самому эти слова кажутся фальшивыми – будто их произносит кто-то другой.

В голове муть, мысли путаются, а слова Джеммы – как резкие помехи, прорезающие этот туман. Я слышу, что она говорит, но слова не складываются в единое целое, я не могу их осмыслить, ухватить суть.

Единственная внятная мысль: зачем она это говорит?

И почему она так расстроена?

Я по пальцам одной руки могу пересчитать, сколько раз я видел Джемму расстроенной. И то в основном в школе, когда мы были детьми. Она всегда держит себя в руках.

И потом, она же лучшая подруга Кейли. Они не разлей вода с двенадцати лет, с самой первой встречи. Они жили вместе, работали вместе. Их жизни так переплелись, что и не распутаешь, даже если захочешь. Разве Джемма не должна быть на ее стороне? Заступаться за нее?

Так почему же она сейчас поливает Кей грязью?

Но Джемма несется дальше как танк. Голос дрожит, а взгляд – непреклонный. Я не могу отвести от нее глаз.

– Думаешь, Маркус – редкостная сволочь? Думаешь, это он на нее плохо влияет? Так вот что я тебе скажу: я ни-ко-гда не видела Кейли более… настоящей, чем рядом с ним. Маркус – первый ее парень, который заставил меня подумать: ага, вот она, настоящая Кейли. С ним ей не надо притворяться кем-то другим. Быть лучше, чем она есть.

– Н-нет, это не… Она не…

– Ты ее не знаешь, Леон. А я – я знаю. И говорю тебе: твоя сестра – хладнокровная стерва. Что, в общем-то, прекрасно, я это в ней обожаю…

– Что-то не похоже, – бормочу я.

Потому что ее слова прямо-таки сочатся ядом.

– Но она такая. Со своей идеальной жизнью, идеальным домом, идеальной работой, идеальным мужчиной и этой чертовой идеальной свадьбой…

– Полегче, – предупреждаю я. – Это начинает звучать как зависть, Джем.

Из ее горла вырывается смешок – задыхающийся, недоверчивый и такой горький, что только подтверждает мои слова.

– Да. Да-да-да, я завидую. Ей всегда достается все, и плевать, кого она по пути растопчет. Да я бы с попкорном смотрела, как эта свадьба летит к чертям, если бы Маркус бросил ее прямо у алтаря и выяснилось, что вся семья против. Потому что она заслуживает как минимум такого грандиозного позорища. Знаешь, это ведь я подала заявку на повышение, но она пронюхала и вклинилась, будто имела право. В итоге должность получила она – а попутно облила меня грязью перед начальством. И свалила в Барселону на три недели, пока я тут корячилась, разгребая ее завалы, чтобы она могла кайфовать и не париться о работе. Это я нашла квартиру, чтобы снимать ее вместе с ней, – а потом она звонит хозяину и убалтывает его насчет продажи. Чтобы купить ее вместе с Маркусом. А я застряла в этой паршивой коммуналке с девкой, которая вечно тырит апельсиновый сок, и еще одной дурой, которая палец о палец не ударит по дому. И я же теперь еще и виновата, что она съехала, и мы втроем должны скидываться, чтобы платить ее долю, пока ищем нового жильца.

– Ну не так же все было…

Не так! Это какая-то извращенная версия того, что рассказывала нам Кейли.

На работе открылась вакансия, они обе собеседовались – и в итоге взяли ее. Она просто-напросто лучше подходила на эту должность, но при этом не сомневалась, что для Джеммы тоже что-нибудь подвернется. А квартира – это вообще судьба, счастливая случайность: все вдруг идеально сложилось, встало на свои места, чтобы они с Маркусом могли сделать следующий шаг.

Разве не так все было?

– Хочешь поспорить? – огрызается Джемма. – Хочешь узнать, кто она на самом деле, Леон? А? Хочешь?

Она приподнимается с места, упираясь в стол руками, сжатыми в кулаки – даже костяшки побелели. Потом нависает надо мной – рычит, скалится, кривит губы. Ее всю трясет.

Я не уверен, что хочу.

Вернее, не уверен, что хочу узнать об этом от человека, который источает столько ненависти и злости, как Джемма сейчас. Хотя нет, это не совсем правда.

Я не уверен, что вообще хочу знать об этом – о том, что моя сестра способна так поступать с лучшей подругой. Но я молчу. Просто сижу, уставившись на нее, и жду.

Со страхом жду, что будет дальше.

– Когда твоя бабуля отозвала Кейли в сторонку и сказала, что Маркус ей не по душе, что вся эта новая гламурная жизнь в Лондоне не доведет ее до добра, что надо разобраться с приоритетами – она отталкивает родных, делает им больно, а ведь ее воспитывали не так, – Кейли рассмеялась ей в лицо. Назвала назойливой старухой, сказала, что это не ее собачье дело. И добавила, что, если у нее что-то есть, а у вас нет, это не значит, что она должна от всего отказаться – лишь бы вам было комфортнее в вашем жалком мирке. Она чудовищно вела себя с бабушкой. А когда та умерла, Кейли сказала: «Туда старой карге и дорога». Ее слова. И потом рыдала на похоронах, рыдала, обнимала всех вас и причитала, как жалеет, что не нашла времени приехать. А знаешь, почему не нашла? Потому что – цитирую – не собиралась «тратить время на нотации какой-то завистливой старой коровы». Бабушка показала ей зеркало, а Кейли не понравилось свое отражение. Разбила зеркало вдребезги, чтобы спать спокойно.

Я не могу выдавить ни слова. Полное оцепенение.

Потому что… это очень похоже на правду. Даже не буду пытаться отрицать.

Кей все обещала приехать, передавала приветы по телефону через кого-нибудь из нас, находила отговорки. Однажды рыдала папе в трубку – как ей тяжело видеть бабушку в доме престарелых, такую больную, слабенькую. Но она, кажется, не замечала, как тяжело было всем нам.

Майлин рыдала после каждого визита к бабушке, но все равно ездила через день. Черт, Майлин специально подгадывала свои визиты под те дни, когда обещалась приехать Кей: мы же все знали, что Кейли не появится. Наша младшая сестра отменяла встречи с друзьями, пропускала хоккей, допоздна сидела над домашкой – лишь бы не допустить, чтобы Кейли в очередной раз всех подвела.

Кейли не приехала ни разу.

Мы все винили Маркуса. Эту ее новую жизнь с ним. Загруженность на работе. Верили любым оправданиям. Потому что иначе…

Потому что иначе выходило… да, именно это. То, о чем говорит Джемма. А это настолько жестоко и невероятно, что никто из нас никогда бы не осмелился даже допустить такую мысль.

Я знал, что бабушка говорила с Кей о Маркусе. Знал, что Кей не слишком-то к ней прислушалась. Но чтобы наговорить в ответ такое… Чтобы вычеркнуть бабушку из жизни, не моргнув глазом… Это не та Кейли, которую мы знаем.

Джемма, видимо, замечает, что попала в больное место. Переводит дух. Быстро смахивает со щек несколько слезинок. Я мямлю что-то невнятное, вяло протестую – мол, ты ошибаешься, все было не так, Кей бы никогда, это не она…

– Нет, – тихий голос сбоку заставляет меня вздрогнуть. – Это как раз очень на нее похоже.

Черт, я напрочь забыл, что Франческа тоже здесь, не говоря уже о том, что она слушает всю эту грязь. Первая мысль: ну конечно, что же ей еще говорить, она ведь пытается увести Маркуса, да и сама не подарок. Но я смотрю на Франческу и вижу у нее на лице странное смущение, даже виноватость. Она выглядит расстроенной, будто ей тяжело все это слышать.

Выглядит так, как я себя чувствую. Что вообще-то бред… но она мягко продолжает:

– Я думала, может, мне мерещится. Или… наверное, в глубине души я понимала, что наша дружба с Маркусом явно не совсем дружба. И Кейли это видела. Она ревновала, держалась холодно и раздраженно, что неудивительно. Но она никогда не казалась мне… ну, теплым человеком, душевным. И уж точно никогда не рассказывала о родных – я и не думала, что у вас такая дружная семья. Маркус говорит, она довольно… требовательная. – Франческа произносит это так, что становится понятно: он выразился куда менее дипломатично. – И бывает резковата в общении. С ней сложно.

Джемма откидывается на спинку стула, берет кофе.

– Что он еще о ней говорил?

Франческа пожимает плечами.

– Да так, несколько замечаний о том, об этом… Я, наверное, слишком много в них вкладываю.

– Что это были за замечания? – я уже почти допрашиваю ее.

– Ну, например… – Она закатывает глаза, припоминая. – Если он допоздна задерживается на работе – всегда шутит, что у него девушка с запросами, приходится вкалывать, чтобы соответствовать. А когда мы идем выпить после работы, говорит, что надо бы домой, но хочется отдохнуть от нее. От Кейли. Это…

Франческа хмурится, ерзает на стуле, потом быстро добавляет:

– Вообще-то все это довольно мерзкие и мизогинные вещи, и остальные ему поддакивают, но я всегда говорила себе – это потому, что она для него просто компромиссный вариант. А будь он с той, кто ему действительно дорог, все было бы иначе.

– Подлатать, и сойдет, – кивает Джемма и цедит: – Вот козел.

Я мычу в знак согласия – членораздельную речь я сейчас вряд ли потяну. То, что говорит Франческа о Маркусе, – не откровение. Проблема не в том, что он хотел сделать из Кей домохозяйку, у которой нет своей жизни. Проблема в том, что она вдруг начала нанимать уборщиц и вечно жаловалась – мол, «плохо работают». А когда мы спрашивали, почему бы им с Маркусом самим не заняться уборкой, раз это такая проблема, – морщила нос.

Эта Кейли больше похожа на ту, о которой говорит Джемма.

Ту, которую, похоже, видела и Франческа.

Я давлю пальцами на глаза, сильно тру. В голове – во лбу – пульсирует боль, и вдруг на меня обрушивается весь шум аэропорта. Грохот подносов, скрип колес, хаотичный топот, телефонные звонки, писк касс, голоса людей, делающих заказы, беспечная болтовня вперемешку с жалобами на задержки рейсов.

Неужели весь мир может жить как ни в чем не бывало, когда все перевернулось?

Я с трудом поднимаю голову, и мой взгляд скользит в сторону терминала. Высокий потолок, рекламные щиты за краем балкона, где фуд-корт. Медленно вращается зеркальная башня. А где-то там, снаружи, бушует шторм, держит нас в заточении.

Пятнадцать часов до церемонии – и вдруг кажется, что этого мало, слишком мало.