Стоп. Я не вывожу. Это уже слишком.

Но мне позарез надо кое-что прояснить с нашей дражайшей Фран – божечки, сколько же лапши Маркус навешал ей на уши! И теперь она свято верит в его любовь и в то, что он готов с ней сбежать, забив на собственную свадьбу… Надо бы вернуть ее с небес на землю, это да, но больше всего ей нужен тот, кто посмотрит ей в глаза и скажет прямо: ты заслуживаешь лучшего. Точно заслуживаешь.

Хотя… а точно ли заслуживает? Если честно, я ее толком и не знаю – не считая этих двух часов в богом забытом аэропорту на полпути в Барселону. И она бегает за парнем, у которого, считай, кольцо на пальце.

Но речь о Маркусе, и я так скажу: эта девица – именно такая блаженная простушка, какой кажется, и заглотила наживку вместе с крючком и леской.

В любом случае кто-то должен спасти ее от этого морока.

Но вот неожиданность: оказывается, она тут не единственная, у кого есть тайный план.

Леон?

Тихоня-скромняга Леон, мастер избегания конфликтов?

С ума сойти!

Само собой, есть еще я со своими планами, но им об этом знать необязательно. Черт, если они хотят сами все устроить – их право. А я постою в сторонке, полюбуюсь, как Кейли будет собирать осколки.

Франческа пялится на Леона с видом слегка оскорбленной невинности (оно и правильно, я считаю, после того как он на нее накинулся). Поворачиваюсь к нему сама – злющий, весь ощетинился. Ерзает на стуле, буравит взглядом стол и упорно молчит.

Оба хороши, чего уж там. Почему люди не учатся держать свои эмоции под контролем и думать, как они выглядят со стороны? Как два нашкодивших кота они выглядят! Их что, это ни капельки не волнует?

– Ты ведь собирался, да? – давит Фран. О, смотрите, у нее все-таки есть хребет! Где-то там, глубоко внутри. Еще не все потеряно. – Ты хотел поговорить с ней, чтобы… чтобы вывалить всю эту муть, – она тычет пальцем в блокнот Леона, полный гадостей о Маркусе, – и сорвать свадьбу!

Не могу же я остаться в стороне, верно? Встреваю и я:

– Поэтому ты так и бесился, что успеешь только к утру, да? Боялся, что упустишь шанс перехватить Кейли до церемонии?

Леон недовольно зыркает на меня.

– Можно подумать, ты в его фан-клубе. Молчала бы уж.

– Ну, я-то не планировала вскакивать с воплем «Я возражаю!», размахивая своей «Книгой гадостей»[21]. – Я поднимаю блокнот и картинно потрясаю им, чтобы на секунду насладиться этой восхитительно идиотской картиной. – А ты собираешься сказать сестре, что вся ее семья на дух не переносит парня, за которого она выходит замуж. При всем уважении, Леон, какого хрена?

– А что я-то? Ей можно, а мне нет? – и кивает на Франческу.

Божечки, да я тут с детьми нянчусь. Дай мне терпения…

Фран опускает глаза, теребит эмалевый значок на своей куртке.

– Она, – говорю я, – воображает себя главной героиней сопливого ромкома. Обычно я только за, но сейчас не об этом. Она делает это ради любви. А ты – из чистой вредности.

Но он качает головой, и его лицо проясняется, а решимость крепнет. Я прямо вижу, как она прорисовывается в его чертах, словно высеченная в камне. Четко так, непоколебимо.

– Ошибаешься. Я делаю то, что надо было сделать давным-давно. Сложно найти подходящий момент, чтобы сказать «Нам не нравится твой парень», особенно если он вечно торчит рядом, а потом раз – и помолвка. Мы все держали язык за зубами, потому что любим Кей и хотим, чтобы она была счастлива. Да только не будет она счастлива в этих отношениях. Она изменилась. Стала другим человеком. И если это скажу я…

Он делает глубокий, прерывистый вдох – странно видеть эту уязвимость в человеке, который кажется таким решительным. Даже жалко его немножко.

– Если это скажу я, – продолжает Леон, – то в худшем случае она вычеркнет меня из своей жизни. Но у нее останутся мама с папой и Майлин. А в последнее время ей и так не до меня, так что вряд ли она будет сильно колебаться, прежде чем прекратить общение. Если что, пусть валят все на меня – мол, это была идея Леона – и не боятся потерять Кей. Но хотя бы кто-то из нас попытается…

– Ох… – Фран судорожно вздыхает и порывается положить руку ему на плечо, чтобы утешить, но в последний момент спохватывается. Ее пальцы едва касаются рукава Леона – и она отдергивает руку. Но глаза у нее влажные.

И не только у нее. В глазах Леона тоже блестят слезы. Ничего, конечно, удивительного, что он плачет, – удивительно, что из-за этого.

И удивительно, что все зашло так далеко. Я ни разу не задумывалась о том, каково им. Каково это вообще – быть по другую сторону отношений с Кейли. Я слышала только ее вечное нытье и раздраженные комментарии, когда всплывала тема семьи. Наверное…

Наверное, я думала, что это семейное отчуждение у них взаимное.

Как у меня с моими родными.

И я знала, что у них свои представления о Кейли, – еще в школе она всегда вела себя при родителях иначе, но я никогда об этом не задумывалась. Выбор как выбор. Мне и в голову не приходило, что они могут так цепляться за эту версию Кейли. Тянуться к ней, даже когда она их отталкивает. И вот теперь мне действительно жалко Леона – не немножко, а очень. Всех их жалко.

Семья Кейли – хорошие люди. Обычные, нормальные, простые люди. Хорошие. Так грустно, когда осознаешь: они сейчас чувствуют, что теряют ее, что за нее надо бороться.

Каково это? Даже хочется спросить. Может, у Кейли, может, у Леона. Каково это, когда семья готова бороться за место в твоей жизни?

Как можно отбросить семью, словно она ничего не стоит? Сердце щемит так остро, так резко, что это чувствуется как настоящая, почти физическая боль. Рассеянно тру грудную клетку, будто могу прогнать эту боль, но она не отступает.

– Мне жаль, Леон, – тихо говорит Фран. – Это… Вам всем, наверное, очень тяжело. Мне кажется, это было очень трудное решение. И… Думаю, с твоей стороны это очень смело.

Он смеется – но это глухой смех, лающий какой-то.

– Дурацкий порыв, но… Это единственное, что я действительно могу сделать. Она хочет, чтобы я встал и произнес речь: как мы счастливы в связи с ее свадьбой, как мы рады принять Маркуса в семью, и… Неужели в глубине души она не понимает? В смысле, папа – наш папа – плохо переносит толпу и, наверное, просто в обморок грохнется, если попробует выступить с речью. Но он и пытаться не стал – после того, как Кейли заявила, что он не способен вести ее к алтарю. У него старшая дочь выходит замуж, а он даже не хочет… попытаться. Попытаться встать и сказать хотя бы: «Поздравляю вас обоих». Вы представляете, как тоскливо на это смотреть?

Я – не представляю.

Не могу представить. Правда не могу.

Он долго смотрит на Фран, и ее милое личико морщится от сочувствия. На меня Леон даже не глядит. Он не хуже меня знает, что мне не понять.

Моя-то семья никогда не была дружной – даже до того, как все развалилось.

– Это хотя бы благороднее, черт возьми, чем отменять свадьбу из-за измены, – бурчит он, и я снова пинаю его под столом. На этот раз, кажется, посильнее. И не жалею об этом.

Потому что мне жалко Фран. Может, у нее и сомнительные мотивы, но она же не со зла. Она сама сказала – и, уверена, не лукавила, – что старается и ради Кейли: грустно быть замужем за человеком, который влюблен в другую. Я не говорю, что это благородно, но Маркус-то совсем не обязательно должен вести себя как козел.

Открываю рот, чтобы спросить – насчет его плана, насчет этой его речи, насчет того, предупредит ли он родителей.

Но вместо этого у меня вырывается мягкое:

– А с чего ты взял, что это хоть что-то изменит?

– Что?

– Маркус. Если она за него не выйдет. Если свадьбы не будет.

Поднимаю на него взгляд. У Леона глаза того же цвета, что у сестры. Только более теплые. Более… человечные, что ли. Продолжаю:

– С чего ты взял, что она станет такой, какой вы все хотите ее видеть? А если нет? Если дело не в нем? Что, если стервой она как была, так и останется, а разница только в том, что до вас это наконец-то начинает доходить?

Леон долго смотрит на меня – похоже, он впитывает мои слова, прокручивает их в голове, пытается осмыслить. Под его пристальным взглядом сердце колотится как бешеное, во рту – кислый привкус. Я правда это сказала? Я правда так поступаю? Да нет же, я лучшая подруга Кейли, с чего бы мне сидеть тут и нести всю эту чушь, даже намекать на такое?

Но нет, именно так я и поступаю.

Леон свято верит, что сестра ведет себя так из-за Маркуса, а не потому, что она по своей сути именно такая… Он готов потерять шанс наладить отношения с сестрой, лишь бы за нее побороться, собирается сорвать свадьбу в последний момент, чтобы ее «спасти»…

Да не нужно ее ни от чего спасать.

Не заслуживает она, чтобы за нее боролись.

Она лгунья, виртуозная манипуляторша, насквозь эгоистичная, самовлюбленная, зазнавшаяся дрянь – именно так ее семья воспринимает Маркуса.

Если Фран может сидеть тут и заливать, что Кейли имеет право знать о чувствах жениха к другой девушке, – я что, не вправе сказать, что ее родные заслуживают знать, не гоняются ли они за призраком?

А Леон – бедный душка Леон, который просто пытается поступить правильно ради семьи, – смотрит на меня так, будто даже не может представить себе мир, в котором его сестра и есть та самая стерва.

– С чего ты взял, – говорю я, едва различая собственный голос за грохотом в ушах, – что без него она станет чаще приезжать домой, будет со всеми вежливее, перестанет задирать нос и строить из себя невесть что? Думаешь, она перестанет выбрасывать ваши подарки, ныть, что приходится навещать родных вместо… да вместо чего угодно? Перестанет врать и выдумывать отговорки, лишь бы время на вас не тратить, если ей это невыгодно? Она вас всех ни во что не ставила задолго до Маркуса. Вы просто не хотели этого замечать.

– Это не…

Но плотину прорвало, и я не могу остановиться.

Полжизни. Полжизни я прожила с обидой, с чувством вечной ущербности, с подножками при любой попытке подняться, с этой страшной, горькой, черной дырой в груди… Этот чертов звонок перед вылетом – когда она сообщила, что увела мою должность, ту самую, ради которой я горбатилась и которую я же сама и выбила, – выглядел как желание поглумиться. В очередной раз что-то отняла у меня – и ждет, что я подставлю другую щеку… Все выплескивается наружу – и именно перед теми, кому меньше всего следовало бы об этом знать.

Я не знаю, кем я была бы без Кейли. Не знаю, как это – не быть ее лучшей подругой.

Но я ее ненавижу. Ненавижу. И не могу… перестать… говорить.