Я… я не верю своим глазам. У меня галлюцинации? Или я сплю?

А вдруг они сговорились, пока меня не было, и это какой-то мерзкий розыгрыш? Решили меня унизить?

Нет, вряд ли. Джемма выглядела слишком ошарашенной, когда я во всем призналась, а сейчас вообще умирает со смеху. Так притворяться невозможно. На нас уже оборачиваются, глазеют – ее дикий хохот перекрывает общий гвалт.

А Леон… Вся его прежняя враждебность испарилась. Он откинулся на спинку стула, руки скрещены на груди.

– К черту все, – бросает он. – Лучше ты, чем Кейли. Забирай этого мерзавца.

Это точно сон. Это точно розыгрыш.

Я же слышала – они тут говорили, что Маркус надо мной издевается… Быть не может. Если кто-то здесь и издевается, так это они.

Но непроницаемое лицо Леона, то, как он развалился на стуле, будто говоря «Мне-то что за дело?», и едкие нотки в голосе, направленные не на меня, а на Маркуса… все это как-то выбивает из колеи. То ли потому, что я уже настроилась на борьбу, то ли потому, что он весь вечер меня бесил, но я снова хмуро на него смотрю.

– Не смей так про него! Он ни в чем не виноват. Вообще никто… никто не виноват, просто… То, что между нами, – оно настоящее, особенное, и неправильно, что он женится на другой, когда я точно знаю – он меня любит. И я его люблю! Я думаю не только о нас – о Кейли тоже! Разве честно позволять ей выйти замуж за человека, который не полностью ее? Маркус ведь ей не изменял, мы не крутили пошлый роман у нее за спиной…

– Это платоническая измена, – обрубает Леон.

Это… Стоп, так вот что это такое? Вот чем мы занимались? Все эти недосказанности в сообщениях, все эти косые взгляды и тайные улыбки, объятия, которые мы размыкаем за долю секунды до того, как они перерастут в нечто большее, чем дружеское приветствие или прощание?

Боже. Так и есть, правда?

У меня роман с почти женатым мужчиной.

Я все время твердила себе, что мы просто ходим по краю, но… Ну да, мы ни разу даже не поцеловались – и что, это делает нашу связь менее предосудительной? Именно поэтому я не могу рассказать всю правду о нем друзьям или семье? Поэтому сгораю со стыда, когда меня о нем спрашивают? Я же знаю в глубине души, что мы поступаем нехорошо.

Вот от чего я отмахивалась, вот в чем не желала себе признаваться всякий раз, когда загоняла себя в угол, плодя вроде бы безобидную ложь. Когда мы с Маркусом провели ночь вместе, я, конечно же, все выложила своим университетским подругам. Они заказали мне дорогущее мороженое Ben & Jerry's[18] через Deliveroo[19], когда несколько дней спустя я отшила его в офисе, а потом рыдала им в трубку. А когда он официально начал встречаться с Кейли, я уже не могла признаться: «Да, девчонки, между нами все еще кое-что есть, пусть и невинное». Потому что головой я понимала – они скажут, что я разлучница. А родители думают, что он просто коллега, к которому я слегка неравнодушна, но боюсь испортить дружбу и поэтому не делаю первый шаг…

И все это время, плетя паутину безобидной лжи вокруг наших отношений, я оправдывала себя одним и тем же: ведь так и должно быть. Весь этот флер «запретной любви»… Всем хочется верить в сказку о том, что «истинные чувства преодолеют любые преграды». Вот и говоришь себе: «Нет, никакой это не тревожный звоночек, просто очередное испытание на пути к счастью».

Меня вдруг мутит. Это злая пародия на бабочек в животе – тех самых, которые начинают порхать каждый раз, когда я представляю себе лицо Маркуса в момент моего признания в любви.

А Кейли – она и правда такая хладнокровная стерва? Или это просто образ, который я сама и нарисовала, чтобы не чувствовать вину? Разве я сама на ее месте не смотрела бы волком на девку, к которой так привязан мой жених?

И тут Леон спрашивает:

– Ты ведь не всерьез собиралась сорвать свадьбу?

– Я… я не знаю.

Все я знаю. Но только сглатываю, ненавидя себя, ненавидя это зеркало, которое перед мной сейчас поставили. Если бы не задержка из-за непогоды, ничего бы этого не было. Я бы и дальше жила себе в блаженном неведении, причем вполне добровольно.

И я добавляю:

– Наверное, я просто хотела… я думала… попробую сегодня вечером улучить минутку, поговорить наедине и рассказать ему о своих чувствах. А потом… потом…

– А потом он сбежал бы с тобой вместо свадьбы с моей сестрой. – Леон кивает, явно не особо рассчитывая на ответ, и отхлебывает свой приторный чай. – Что ж, удачи. Как я уже сказал, забирай его себе. Ей без него только лучше будет.

– Ч-что?

– Ей без него только лучше будет, – повторяет он. – И никто из нас не расстроится, если он исчезнет. Никто у нас в семье не прыгал от счастья из-за этой помолвки, так что скатертью дорожка. Вам обоим.

Я ошарашенно глазею на него, а Джемма тем временем немного приходит в себя и хватает Леона за руку.

– Погоди-погоди-погоди. – Она делает паузу, чтобы собраться. – Ты что, серьезно? То есть он правда никому не нравится? Ты издеваешься, что ли?

– Но почему? – вырывается у меня. – Почему он никому из вас не нравится?

Если честно, это просто бальзам на душу: оказывается, семья Кейли терпеть не может ее жениха. И пусть они окончательно возненавидят Маркуса за то, что он бросил Кейли ради другой женщины – ради меня (боже, я и правда та самая разлучница, почему до меня только сейчас дошло?), – он и прежде не вызывал у них восторга, так что удар будет не таким сильным. Может, он даже обрадуется, что ему больше не надо вливаться в такую враждебную семью.

Потому что, если там все такие, какими мне кажутся Кейли и Леон, вряд ли он так уж мечтает породниться с этими людьми. Наверняка он просто чувствует себя в ловушке обязательств, понимает, что зашел слишком далеко и отступать поздно. По крайней мере с Кейли у него есть определенность в отношениях, а вот в нас – в то, что мы с ним можем стать чем-то большим, чем просто друзьями, – он не верит.

Но это не мешает мне броситься на его защиту.

Леон фыркает, и в усмешке, кривящей его губы, проскальзывает горечь, от которой моя досада вспыхивает с новой силой.

– С чего вообще начать? – говорит он и, порывшись в сумке, что-то швыряет на стол.

Это блокнот. Тот самый, в зеленом кожаном переплете: я видела, как Леон что-то писал в нем во время полета, а потом изучал, когда я спросила насчет речи.

Блокнот шлепнулся на стол раскрытым, и мы с Джеммой наклоняемся, вертим головами, силясь разобрать каракули, – а Леон уже продолжает:

– Он напыщенный, самовлюбленный, хам и сноб… Вечно считает себя самым умным и уверен, что если у него есть деньги, значит, он лучше всех. Смотрит на других свысока, общается так, будто делает величайшее одолжение. И добро бы хоть общался. Я по пальцам одной руки могу пересчитать наши встречи за все время, что они вместе. Раньше Кейли постоянно приезжала или хотя бы звонила по видеосвязи – но теперь, когда он появился, даже этого не дождешься. А когда они все-таки приезжают… такое ощущение, только и ждут, когда можно будет свалить. Вернее, он только и ждет.

– Неудивительно, если вы все так паршиво к нему относитесь, – бормочу я.

Леон щурится и смотрит на меня в упор. Враждебность возвращается с новой силой – я прямо кожей чувствую эти колючие искры, но на этот раз не отвожу взгляд.

Он рычит:

– Мы были с ним предельно любезны…

– Ну да, конечно. Прямо как со мной сейчас…

– Это другое дело.

– Не сомневаюсь.

Мой голос сочится презрением – я и не знала, что умею так разговаривать. Похоже, это задевает Леона – он ерзает на стуле, и я мысленно радуюсь: так тебе и надо.

– Даже когда он заявился без предупреждения на Рождество – они с Кейли только-только начали встречаться, и мы его вообще не знали, – мы сделали все, чтобы он чувствовал себя желанным гостем, из кожи вон лезли, чтобы ему было уютно…

Он замолкает, снова глядит на меня прищурившись, будто вызывает на спор. Хотя какой тут спор – меня же там не было, откуда мне знать?

– Но всем уже ясно: что ни делай, все не так, никто не дотягивает до его стандартов. А теперь и до стандартов Кейли – это все его влияние.

Джемма фыркает:

– Давай, Леон, приложи его по полной.

Он, кажется, даже не замечает ее комментария и несется напролом:

– Вечно всех перебивает, не дает другим слова вставить. Ему даже лень из вежливости послушать, о чем говорят, поддержать беседу или хотя бы сделать вид, что ему интересна семья невесты. То и дело критикует, раздает непрошеные советы, а сам, разумеется, палец о палец не ударит. Даже когда соизволит приехать – ни разу не слышал, чтобы он предложил… ну, хоть тарелки на кухню отнести, что ли. А Кейли, само собой, берет с него пример: тоже изображает, что помогать в родном доме – ниже ее достоинства. Папа у нас болеет, ходит с тростью, а они спокойно смотрят, как их обслуживают, – даже не думают помочь.

Я решаю не уточнять, что дом-то не ее, а родителей, – потому что вынуждена согласиться с Леоном и считаю презрительный тон вполне заслуженным: неужели так сложно помочь с уборкой? Она же не совсем гостья в доме, где выросла. А если ее отец и правда так плох… Боже, представить не могу. Неужели можно так вести себя с родителями? В голове не укладывается.

Но вместо этого я говорю:

– А с чего ты взял, что это не Маркус берет с нее пример?

– Что, прости?

– Ну, если ты считаешь, что это он так ужасно влияет на нее… А если все наоборот? Вдруг это она на него плохо влияет, и поэтому тебе кажется, что он такой? Ладно, допустим, он немного своенравный…

– Он спорщик и хам.

– Уж кто бы говорил, – парирую я.

Леон издает какой-то злобный рык, и Джемма снова давится смехом, прикрывая рот ладонью. Она даже отворачивается и обмахивает лицо руками, чтобы отдышаться и не сорваться в очередной приступ хохота.

– Вечно спорит ради спора… – продолжает Леон.

– Он просто любит интеллектуальные дискуссии!

– Можно дискутировать, не втаптывая других в грязь. Этому он так и не научился – видимо, не очень-то хотел. Знаешь, он как-то довел мою маму до слез своими нотациями о веганстве и о том, что мы все губим планету, которая принадлежит будущим поколениям. Даже заявил, что, может, поэтому отец и заболел. А через пару дней едет с друзьями на охоту. Для развлечения. И еще выкладывает фотки фазана, которого они потом сожрали.

– Он… ну, это…

Это наверняка не вся правда. Или вся? Вдруг мама Леона и Кейли что-то не так поняла или сама сказала что-нибудь обидное? Хотя Маркус действительно любит подлить масла в огонь – ну, чтобы беседа была не скучная, – и иногда бывает немного… немного резковат. Даже я признаю: это очень на него похоже.

В животе какая-то свинцовая тяжесть. Я тянусь за кофе и вижу, что руки у меня дрожат.

– Он не плохой человек, – говорю я, и голос тоже слегка срывается. Пробую еще раз: – Я не говорю, что он идеальный. Никто не идеален. Просто вы не знаете его так, как знаю я. Он нежный, заботливый, веселый…

И Джемма, и Леон дружно фыркают в ответ.

А я только сильнее упираюсь. Они же его не знают. Не знают!

– Когда он входит в комнату, все вокруг светлеет…

– Да внимание ему нужно, вот и все, – настаивает Леон. – Он его требует, а не пытается заслужить.

– Рядом с ним чувствуешь себя особенной, самой важной на свете…

– Ну да, ведь сам великий нарцисс снизошел до тебя.

Джемма снова согласно мычит и кивает.

– Может, он снаружи немного… лощеный, жесткий, – говорю я, – но внутри он совсем другой. Он такой нежный, у него огромное сердце…

– Пример, – обрывает меня Леон. – Приведи мне хоть один пример. Давай.

Он выпрямляется на стуле, а Джемма, поставив локоть на стол и подперев щеку кулаком, следит за нашей перепалкой, как за теннисным матчем, – правда, при этом явно болеет за Леона. Она на его стороне. То ли потому, что они оба ненавидят меня как разлучницу, то ли потому, что она и сама невысокого мнения о Маркусе.

Но разве это не знак, что они с Кейли не пара? Ее родной брат и ее же лучшая подруга терпеть не могут Маркуса! Прямо из кожи вон лезут, чтобы доказать, какой он мерзкий.

Леон постукивает пальцем по открытому блокноту.

– У меня тут страницы примеров, как он оскорблял и обижал моих родных, и это только верхушка айсберга. Так что давай. Приведи хоть один пример, когда твой распрекрасный Маркус вел себя как приличный человек.

Я открываю рот – и запинаюсь, мысли путаются, несутся вскачь.

Просто примеров так много! Так бывает, когда тебя просят назвать любимую книгу, и ты вдруг забываешь названия всех книг на свете.

Как выбрать всего один пример?

И как выбрать правильный пример? Так, чтобы доказать, что Маркус не заслуживает их ненависти, но при этом не убедить Леона, что Кейли стоит выходить за Маркуса? Подло, коварно и вообще неправильно, знаю. Но ведь если Леон тоже против свадьбы, то, выходит, я ему даже помогаю.

Он, скажем так, на моей стороне, пусть и не совсем за меня. С чего же начать?

– Он всегда просит отписаться, что я добралась домой после корпоратива, – говорю я. Но это не очень весомо, правда? Слишком обыденно. – Он всегда сам оплачивает счет, если мы с ним куда-то идем, всегда придерживает дверь, как настоящий…

Как настоящий джентльмен, хочу я сказать. И все равно получается как-то мелковато.

Я тараторю дальше, перечисляя примеры – хоть один да попадет в цель. Он делает комплименты моим нарядам, прическе, замечает, если я надела что-то новое или сделала стрижку. Следит, чтобы меня не забыли позвать на посиделки после работы, всегда кидает мне смешные ссылки или фотки, если ему что-то напомнило обо мне, несколько раз заступался за меня перед руководством на сложных совещаниях, всегда приносит мне торт, когда…

Ой, нет, это же я ему приношу. Один из наших маленьких ритуалов. Я отрезаю для него кусочек торта, когда в офисе празднуют чей-то день рождения. Хороший повод зайти и поболтать пару минут – а он всегда так радуется, когда меня видит…

Джемма кривится – хмурит брови, поджимает губы так, что уголки рта скорбно опускаются.

Конечно, защитник из меня не очень, думаю я. Наоборот, я просто подчеркиваю, сколько внимания он мне оказывает – явно больше, чем следовало бы. Я выпячиваю этот наш «эмоциональный роман», и это точно не выставляет Маркуса в хорошем свете.

Но Джемма тянется ко мне, накрывает мою руку своей и крепко сжимает.

– Ой, милая, нет. Нет-нет-нет, – говорит она так же встревоженно, как и выглядит. Почти страдальчески. – Это же чистой воды бредкрамбинг[20].

– Что?

– Похоже, лучше не гуглить, – бормочет Леон.

Джемма закатывает глаза, и стол чуть покачивается – она легонько пинает Леона.

– Это не про секс, извращенец. Это про отношения. Парни так делают. Прилагают минимум усилий – отсыпают ровно столько знаков внимания и флирта, чтобы ты думала, что нравишься им. А на самом деле они просто дурят тебе голову. Потому что им приятно внимание, или они кайфуют от власти над твоими чувствами, или они просто козлы. Неважно. Подруга, ну нельзя быть настолько слепой. Ты всерьез собираешься разрушить чужую свадьбу из-за парня, который бросает тебе объедки со своего стола?

– Он… он не такой.

Джемма делает выводы, ничего толком не зная. Связь между нами гораздо глубже, чем у меня получается выразить словами, вот и все.

Но она смотрит на меня с грустью и сожалением.

– Даже если он не такой… Хотя он именно такой, поверь, я же читала вашу переписку… Какие бы странные псевдоотношения у вас ни были, послушай меня: он в тебя не влюблен.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты же понятия не имеешь…

Неожиданно меня перебивает Леон – и, впервые за все время, становится на мою сторону. Он говорит Джемме:

– Оставь ее в покое. Если она думает, что он выберет ее, а не Кейли, – пусть попробует. Не выберет – тоже хорошо. Зато Кей хотя бы поймет, что он за человек, и всему этому конец.

Джемма еще секунду смотрит на меня, покусывает щеку изнутри, что-то обдумывает. Что бы там у нее в голове ни крутилось, решение она принимает быстро. Еще раз сжимает мою руку и отстраняется, окидывая Леона подозрительным взглядом.

И тут… тут у меня что-то щелкает в голове.

Какая-то странная, пустяковая, полузабытая, почти неуловимая деталь вдруг предстает в новом, совершенно ослепительном свете, и я ахаю, внезапно все понимая.

– Ты… – я указываю пальцем на Леона. – Ты хотел поговорить с Кейли. У тебя был к ней какой-то важный разговор – и чтобы непременно до свадьбы. Ты тоже собирался сорвать свадьбу.