Одной из причин того, что старый двухэтажный дом в Гази, в нижнем этаже которого находились кроватно – матрацная мастерская, магазин соломенных изделий, гараж строительной техники и мастерская стеклянных изделий, пока не снесли под натиском новостроек, был конфликт между его совладельцами. Семья стамбульских коммерсантов, портной – пенсионер и старуха, разбогатевшая, будучи певичкой, делили между собой права на владение этим домом. Совладельцы поручили господину средних лет с выпавшими ресницами и ногтями с траурной каемкой представлять их интересы и управлять домом. Это он объявил Рахутису и Малакатесу о повышении арендной платы, а теперь разослал уведомления всем арендаторам, приглашая явиться к нему. Поднимаясь по лестнице дома, где находилась контора управляющего, Беба терялась в догадках. Она ждала, что то, что она сейчас услышит, сразит ее наповал.

Управляющий сообщил, что стамбульцы купили пай старухи – певички и пай портной и что уже подписано соглашение на снос дома и постройку на его месте многоэтажной башни. Стали поступать солидные взносы от гостиниц и крупных предприятий. Не то, что раньше – какие – то жалкие деньжата от мастерских и лавчонок. «Давно пора, – говорил управляюший, – убрать отсюда это безобразие! Рано и поздно и этот газовый завод снесут. Район станет доступен для туристов… Всем арендаторам мы назначаем разумные сроки погашения задолженности и внесения последней арендной платы. Конечно же, госпожа Тандис, мы всегда к вашим услугам. Можете в будущем рассчитывать на площадь в новом доме, но уже не в первом этаже, где по проекту разместятся банки и ювелирный магазин, а выше, на одном из этажей. Разумеется, за соответствующую арендную плату… Впрочем, у нас еще будет время все обсудить… Беба слушала управляющего и молча рассматривала висевшую на стене пожелтевшую фотографию.

Это была фотография площади Омония с длинным рядом цветочных магазинов по обе стороны. Беба вспомнила, как раньше, в вымощенном плиткой проходе между ними то тут, то там сидели чистильщики обуви со своими ящиками, бронзовые ручки которых были начищены до блеска. Здесь же расхаживали продавцы бубликов с деревянными лотками через плечо, на которых горой громоздился товар, толкались торговцы самалем16, салепом17 и пирожками с творогом… Вспомнила, как часто за полночь, возвращаясь по улице Афинас с субботней пирушки, они с Власисом останавливались у гостиницы «Британия» выпить салепа, который хорошо согревал и снимал горечь от сигарет.

Вокруг всей площади стояли газовые фонари. Трамвайная линия пересекала ее из конца в конец. Зеленые трамваи то и дело останавливались – бугель легко соскальзывал с привода. Чуть дальше теснились допотопные фаэтоны, с запряженными в них старыми клячами. На их подножках сидели извозчики, лениво помахивая длинными кнутами. Здесь же стояла вереница такси. В те времена такси еще были привилегией аристократов и богачей. Беба вспомнила, как мужчины в черных костюмах с белыми манжетами и шелковыми галстуками садились в такси с высокомерным видом, пропуская вперед увешанных украшениями женщин. Водитель давал полный газ, из – под колес на ее туфли летела грязь. Это были первые купленные в Афинах туфли…

В глубине фотографии она едва различила ресторан «Олимпия» с вегетарианской кухней. Именно здесь, в утренние часы,

Рахутис и Малакатес играли с продавцами фисташек в кости. В ярко освещенный утренним солнцем зал ресторана входили, пошатываясь, завсегдатаи, ведя под руку девиц легкого поведения. В правом углу фотографии виднелось кафе «Мегас Александрос», где обычно собирались коммерсанты и провинциалы. Бебе казалось, будто еще вчера они вместе с отцом, никому не известные, сидели в этом кафе. Здесь – то они и услышали разговор о какой – то мастерской. Один из совладельцев отошел от дел, другой – «по состоянию здоровья» хотел сделать то же и искал покупателя. «Такой случай! Прямо подарок судьбы», – говорил кто – то за соседним столиком. В памяти всплыл образ тощего высокого господина, бледного от постоянного недосыпания, и вечно торчащей в зубах сигаретой. У него были печальные глаза и высокий прерывающийся голос. «Давайте еще по рюмочке узо18», – предлагал он им, как старым знакомым. Будто они вот – вот должны были ударить по рукам. «А вы, барышня, почему не пьете?» Она вспомнила, что, когда этот субъект наливал ей из графина воду, у него дрожали руки и со лба градом катился пот. В тот вечер, когда они подписали контракт, отец завел патефон и, включив все освещение, пригласил ее танцевать. Она одной рукой придерживала подол ночной рубашки, словно это был шлейф вечернего туалета. «Резеда, моя милая Резеда», – пел патефон. В ушах опять зазвучали слова отца: «Это не надо! Такой покладистый, такой сговорчивый человек нам попался! Мастерская нам досталась почти даром!» Вспомнились опять белое, как бумага, лицо господина, его стеклянные глаза и дребезжащий голос: «Такой случай! Прямо подарок судьбы». Управляющий умолк, а Беба все продолжала разглядывать фотографию, как будто хотела вобрать в себя эту площадь и такой вот, нетронутой и не оскверненной временем, пронести сквозь годы…

Затем Беба долго спускалась по лестнице, часто останавливалась и держалась за стенку, напоминая своим видом бедную уборщицу или прислугу. На улице ее подхватил людской поток, пронес мимо шашлычной, где компания молодых людей обсуждала футбольные новости, и втолкнул в метро. Она спустилась и опять очутилась в бурлящей разношерстной толпе. Зловонный запах из туалетов не позволил остановиться ни на секунду. Ей вдруг показалось, что она – это какая – то другая женщина, – провинциалка, заблудившаяся в чужом городе. Потом Беба шла пешком по улице Пиреос, запруженной автобусами, развозившими туристов по гостиницам. У входа в мастерскую подняла глаза и прочла на вывеске: «Власис и Варвара Тандис».

В мастерской – ни души. Рахутис и Малакатес не служат у нее уже давно. Заходят редко и так и просятся сбегать в банк или куда – нибудь еще… С нетерпением ждут, когда Беба предложит съездить за счет мастерской в Патры в Волос. Впрочем, это случается теперь крайне редко… В поисках более дешевого жилья они уехали из Неа Смирни. Рахутис возвратился в Петралена и поселился в какой – то лачуге. Он теперь помогал старику – фармацевту, страдающему болезнью Паркинсона и питавшему тайную страсть к мужчинам. Малакатес нашел кров в Илиуполисе у старухи, которая сдавала свой одноэтажный дом холостякам. Ходили слухи, что он потакал всем ее капризам, а старуха за это не брала с него квартирную плату.

На первых порах друзья ежедневно перезванивались. Но постепенно стали звонить друг другу все реже и реже. А виделись один – два раза в месяц, не более. Назначали свидания на площади Омония, заходили в кафе «Мегас Александрос» и там болтали о погоде, о женщинах, о дороговизне. Иногда вспоминали и о Тандисах. Спрашивали друг друга, что слышно о делах Бебы. Правда ли, что у нее опять появился любовник и что волосы у нее окончательно поседели? Интересовались, как поживает Власис. Кто – то из них слышал, что у него сильно дрожат руки и что он теперь живет только на таблетках. И когда обо всем уже было переговорено, они сидели молча. Лишь иногда вяло взмахивали руками, которые так и не украсились обручальными кольцами, и то и дело сглатывали подкативший к горлу комок.

После того как Власиса выписали из клиники, он стал появляться в мастерской только изредка. Сидел дома за бухгалтерскими книгами, писал, зачеркивал и снова выводил те же самые цифры в приходных и расходных графах. Он отказался почти от всех прописанных лекарств, оставив только те, которые помогали ему преодолевать подавленность и страх. То и дело менял брелоки на ключах, ремешки на своем старом потускневшем от времени «Зените», увлеченно изучал по карте Мозамбик, Цейлон, остров Пасхи и другие острова в Тихом океане. Теперь Власис упорно избегал старых друзей и знакомых – всех, с кем встречался раньше. На новые знакомства шел неохотно и с опаской.

Когда Беба уходила на работу, Власис тайком доставал ключи от «Шкоды» – Беба хранила их в шкатулке с косметикой – и садился за руль. Отпускал тормоз, прогревал мотор, переключал скорости, включал и выключал фары, «дворники», но никогда не двигался с места. Ему казалось, что он мчится с бешеной скоростью и что сидящая рядом с ним Беба на крутых поворотах испуганно хваталась за ручку дверцы. Казалось, что за окнами пролетают километры и от резкого ветра у него розовеют щеки и блестят развевающиеся волосы… Изрядно устав, Власис закрывал «Шкоду» и возвращался в квартиру.

Вечером он надевал связанный Бебой пуловер, садился в кресло и, подставив под ноги скамейку, погружался в чтение. Обычно оно читал «Остров сокровищ» и «Приключения Робинзона Крузо», но последнее время его все больше привлекала Библия, особенно Ветхий Завет. Кровавые преступления, происходящие на его страницах, успокаивали нервы. Лежа в темноте, Власис смотрел на спящую рядом жену, и ее тело казалось ему горой Фавор. Он прикасался к волосам Бебы и был уверен, что это пряди Ревекки. А утром он опять усаживался за бухгалтерские книги.

По утрам Беба готовила на скорую руку обед для Власиса, оставляла в холодильнике, торопливо садилась в «Шкоду» и исчезала надолго. Объезжала подряд все афинские кварталы – Панкрати, Вирона, Кесарьяни, – затем ехала на север по направлению к Лесиа, Мениди, иногда выезжала на трассу Афины – Коринф и ехала на запад, до Элевсины. Останавливалась у лавок, возле строек, заводила разговоры с владельцами магазинов, прорабами, нередко заходила в посреднические бюро, чтобы разузнать все основательно. Взвешивала все «за» и «против», присматриваясь, какой район подойдет ей больше, где арендная плата наиболее приемлема. Ей хотелось во что бы то ни стало оторваться от тех районов, где мастерские стеклянных изделий ютились друг на друге, но в то же время новые неизвестные места ее пугали. Возвращалась поздно вечером, падая с ног от усталости. Ставила «Шкоду» в одном из переулков неподалеку от дома, шла пешком по улице Константинуполеос, проходила через железнодорожный переезд и входила в кафе на площади Флеминга.

Обслуживал ее все тот же старик – инвалид. Бебу подмывало спросить, что стало с тем парнем из Салоник, удалось ли ему устроиться на корабль и начать новую жизнь. Старик ставил перед ней бутылку лимонада и, не проронив ни слова, уходил. Рядом, у игральных автоматов, толпились мальчики. За соседним столиком парни постарше играли в карты. Они были настолько поглощены игрой, что забывали о дымящихся в пепельнице сигаретах. Лишь изредка кто – нибудь из них бросал любопытный взгляд в ее сторону. Равнодушно проходили мимо поглощенные своими делами прохожие. Только таксисты, сидящие в машинах на стоянке, лениво разглядывали ее, не выпуская руля из рук. Одна, никому не нужная, Беба шла домой, проходила через железнодорожный переезд, шла по переулкам Руфа и, наконец, засунув руку в сумку, доставала ключи от квартиры… Рано утром опять отправлялась в путь. Снова и снова ездила по тем же местам, будто то, что искала, находилось именно здесь, только она никак не могла его увидать.

Однажды в пути ее застигла гроза. По водосточным канавам мутный поток нес прошлогодние листья, мусор, грязь. Беба остановилась у светофора на пятом километре трассы Афины – Коринф, там, где Афинское шоссе пересекает улица

Кифису. Вдруг она увидела у обочины рыжую собачонку с белыми пятнами. Всякий раз, когда она намеревалась перейти улицу, фонтан грязной воды из – под колес проносившихся мимо машин заставлял ее пятиться. Она вся дрожала от холода. Беба подъехала к обочине, вышла из машины и подошла к собачке. Это был совсем щенок с бархатистыми глазами и всклокоченной шерстью. Она хотела взять его в руки, но, подумав, что испачкает себе платье, позвала щенка с собой. Сморщенный, несчастный щенок и не подумал сдвинуться с места. Посидев так немного, он пошевелился и сделал несколько робких неуверенных шагов. Он уходил от Бебы, оглядываясь и как бы приглашая идти за ним. Беба пошла за собакой. Прошли мимо каких – то лавчонок, мимо сапожной мастерской, магазина компрессорных машин. Щенок то и дело останавливался, оборачивался, шел дальше и наконец остановился у забора.

Забор был сколочен из узких и широких досок разной высоты и ограждал заброшенный дом с выбитыми окнами и жестяным навесом, который, видимо, раньше покрывал внутренний двор. Железные прутья и арматура были свалены в огромную кучу. Среди этого хлама на диване с вылезшими пружинами сидел мужчина лет семидесяти в жилетке и расстегнутой на груди рубахе. Он медленно пил кофе, заедая чем – то из миски. Щенок забрался к нему на колени, и теперь они оба, человек и животное, с интересом ее разглядывали.

«Заходи – заходи, – сказал мужчина. – Не бойся. Видишь ли, его мать сдохла, и теперь я о нем забочусь. Заходи же», – мужчина нетерпеливо махнул рукой и подвинулся, освобождая ей место. Достал из ящика бутылку молока, вылил половину в миску, из которой ел, а щенок стал жадно лакать. «Хорошо бы выкупать, – сказал старик. – Когда он идет гулять один, всегда возвращается по уши грязным. Видишь ли, у меня нет времени особо за ним смотреть». – «Чем вы занимаетесь?» – спросила Беба. «Да чем придется: то я подрядчик, то я старьевщик… Продаю, покупаю, даю и беру взаймы… Иногда удается свести концы с концами, а иногда – нет… И на том спасибо! – старик засмеялся. – Мы, выходцы из Малой Азии, верим в солнце. Взошло – хорошо, зашло – ничего тут не поделаешь!.».

«Я из понтийских греков, – объяснил он Бебе. – С островов Мармара, что в Босфорском проливе. Попал я в Грецию после малоазиатской катастрофы19, в двадцать втором году. Женился, родилось у меня двое детей, дочь умерла в оккупацию от сыпного тифа, сын уехал в Америку. Все говорил мне: "А что мне здесь делать, отец?" Теперь он владелец кафе в Чикаго… Иногда вспоминает меня, старика, и присылает деньги по почте…» «А Ваша жена?» – спросила Беба. «Она там… – сказал старик и рукой показал куда – то на запад. – Пусть земля будет ей пухом!»

У Бебы все внутри похолодело: она вспомнила, что уже больше года не зажигала лампаду на могиле отца. «Что с тобой? – спросил старик. – Тебя что – то волнует? Поверь мне, – а я знаю жизнь лучше тебя, – не стоит переживать по пустякам. Вот возьми меня, есть у меня эта вот лачуга, есть еще магазинчик рядом, и мне больше ничего не надо… Правда, никак не могу найти арендатора… Один собрался открыть здесь похоронное бюро, и я послал его к дьяволу. Другому захотелось устроить тут склад. Но уж лучше пусть пустует!»

Между тем щенок вылакал все молоко из миски и стал заглядывать старику в глаза. «А можно мне посмотреть ваш магазин?» – спросила Беба. «А почему нельзя? Только если ты действительно заинтересована в том, чтобы снять его, скажи мне, чем ты занимаешься». – «Изделиями из стекла», – сказала Беба, и к горлу подкатил комок. «То есть, – уточнил старик, – продаешь стеклянную посуду, оконное стекло… А ты не боишься порезаться?» – вдруг спросил и, рассмеявшись, бросил быстрый взгляд на ее ноги. «Я занимаюсь лампами, светильниками, люстрами. У меня небольшая мастерская», – сказала Беба. «Так это же чудесно! – воскликнул старик. – Светильники – это по мне. Откровенно говоря, – старик наклонился к ней и доверительно прошептал: – мне больше нравятся керосиновые лампы и лампадки. Ведь с ними я вырос… А что касается электричества, как бы тебе сказать, нет у меня к нему привычки. Ты замужем?» – «Замужем». – «Дети есть?» – «Нет». Старик некоторое время задумчиво разглядывал пустую кофейную чашку. «Как тебя зовут?» – «Варвара», – ответила Беба. «Варварой звали одну мою приятельницу… Только давно это было, с тех пор много воды утекло… Она была такая же полненькая и смуглая, как ты… Да, а как же с магазином – то? Будешь смотреть или уже передумала? И еще я тебе скажу, только это между нами, – прошептал старик, склонившись к Бебе, – свой магазин я предпочитаю отдать в женские руки, а не какому – нибудь проходимцу». – «Но ведь я не одна, – возразила Беба. – Я вместе с мужем». – «Все уладим, ты не беспокойся. Если только он хороший человек, все устроится. А впрочем, он, не иначе, ангел или святой… У таких женщин, как ты, мужья обычно такими и бывают. Хватит сидеть! Пошли!»

Магазин представлял собой длинное и узкое помещение площадью около пятидесяти квадратных метров. Пол был из мраморной крошки. С фасада – небольшая витрина. Штукатурка на стенах потрескалась и местами обвалилась, но стены можно было легко освежить, хорошо покрасив эмалевой краской. В глубине находилась небольшая комнатка, которую можно использовать как подсобное помещение или как жилье. За магазином был небольшой дворик с каменным столом на одной ноге, который, казалось, вырос прямо из земли, как дерево. «Ну как, нравится?» – спрашивал старик одними глазами. Он молча достал из кармана папиросную бумагу и стал скручивать самокрутку. «Цена, наверное, будет, вполне подходящая, – размышляла Беба. – Да что там говорить, рядом – трасса, сколько машин проезжает… Если уж на то пошло, буду больше теперь работать с заказчиками…» Конечно, ей хотелось услышать мнение Власиса, хотелось, чтобы Рахутис и Малакатес взглянули хоть одним глазом. Друзья как – никак, да и люди опытные. Одна она не могла решиться, не знала, что ей ответить. Да тут еще этот щенок путается под ногами… Глаза старика менялись, как подернутое дымкой весеннее небо, становились то серыми, то голубыми. «Когда можно переезжать?» – спросила наконец Беба. «Да хоть сегодня… Только знаешь что, давай – ка я сначала покрашу стены, чтобы тебе руки не пачкать. Ладно?» – «Ладно, – ответила Беба. – А как же с контрактом?» – «Слушай, что я тебе скажу, – ответил старик. – В этих наших контрактах и договорах я не разбираюсь. Мне вполне достаточно твоего слова. Если хочешь, можешь дать тысячу драхм аванс…» – «Значит, по рукам!» – сказала Беба и подала старику руку… Когда он ее вывел на трассу, щенок своими зубками вцепился в подол платья. «Хочешь собаку? Если нравится, могу подарить. Только будешь давать мне его иногда. Когда мне будет одиноко…»

Вернувшись в мастерскую, Беба села за письменный стол, включила электрокамин, чтобы просохли чулки, и, набрав номер кофейни, заказала чай. Затем выдвинула ящик стола. Старые счета и заказы, куски бечевки, стертые ластики, сломанные скрепки, пустые коробки из – под сигарет, книжечки с расчетными талонами кофеен… Резким движением Беба перевернула ящик, и все его содержимое посыпалось на пол. Затем прошлась по мастерской, посмотрела, не треснуто ли стекло в каком – нибудь светильнике, тряпкой протерла «шагрени», почистила «трефовых тузов». А в голове роились мысли… В каком углу лучше расположить торшеры? Куда поставить настольные лампы? Где повесить люстры? Оставлять светильники модели «Мария – Антуанетта» или более разумно переделать их в те, которые только входят в моду? Что теперь пользуется большим спросом? Какие клиенты будут у нее через пару лет? Может быть, из тех сорванцов, толпящихся сегодня у игральных автоматов? Или же из тех холеных мальчиков и девочек, которые с хрустящими ассигнациями в карманах важно шагают в школу? Беба достала из сумочки сигареты «Антикон – 22» и закурила, глубоко затягиваясь. Взгляд задержался на черном старомодном телефоне, который теперь редко встретишь. Нерешительно сняла трубку.

«Это ты, Власис?» Трубка молчала. Она представила Власиса сидящим в кресле, в пуловере, с пустыми глазами. «Как ты думаешь, не погулять ли нам сегодня вечером? Дождь уже кончился, и погода налаживается… Мы уже так давно нигде не были… Может быть, съездить в ресторан с друзьями?» – «Хорошо, – вяло ответил Власис после длительной паузы. – Если с друзьями, то лучше всего взять Рахутиса и Малакатеса». – «Ты бы позвонил им, – сказала Беба. – А то у меня дел невпроворот… Нужно встретиться с управляющим, зайти в транспортное агентство и заказать машины для переезда… Ой, слушай! Чуть на забыла! Сегодня я присмотрела помещение для мастерской. На пятом километре Афинского шоссе… Власис, ты меня слушаешь?» – «Да, слушаю», – ответил Власис. «Чтобы к вечеру был готов, – Беба повысила голос. – Оденься заранее, а то вечно тянешь до последней минуты!» – «Ладно, – равнодушно ответил Власис. – Только позволишь мне немного повести машину». Положив трубку, Беба долго сидела, опершись локтями на стол и теребя рукой волосы. «Успеть бы в парикмахерскую», – спохватилась она и быстро встала из–за стола…

Вечером, около девяти, маленькая «Шкода» спустилась по улице Сингру, направляясь к ресторанчику «Марида». Забрызганная во время утренней поездки, она теперь смахивала на ободранные и грязные машины туристов. За рулем сидела ярко крашенная блондинка, а рядом с ней – мужчина средних лет в пуловере с тремя пуговицами на шее. Он вертел в руках пачку дорогих сигарет, а иногда поворачивался и смотрел на Бебу. Ему казалось невероятным, что у его жены волосы будут теперь такие бешено – золотые. Ему вдруг показалось, что он сидит рядом с одной из тех пестро одетых женщин, которые из вечера в вечер меняют парики. Парчовое платье Бебы казалось ему эстрадным костюмом… Когда жена явилась из парикмахерской домой, Власис не проронил ни слова. Беба тоже избегала смотреть мужу в глаза. Сидя неподвижно в кресле, Власис смотрел на одевающуюся перед зеркалом жену и пытался представить себе девушку с белой лентой в волосах и выпуклым лбом, которая по воскресеньям привозила ему в Коринф передачи – смену белья, сладости и книги по обществоведению. А эта женщина говорила о каком – то новом помещении для мастерской, подсчитывала, во сколько обойдется переезд, строила планы. Она была веселой и жизнерадостной, будто к ней вернулась молодость. Дрожащими руками – следствие успокоительных таблеток – Власис зажигал одну сигарету за другой…

Рахутис и Малакатес были уже в ресторане Лето в этом году запоздало, и поэтому они опять надели свои белые костюмы, в которых они были похожи на официантов. Когда Власис и Беба появились на пороге, друзья вскочили с мест, усадили Тандисов, а потом сели сами. Волосы на голове у Малакатеса поредели, они еле – еле прикрывали лысину. От худобы подбородок вытянулся, губы искривились. Рахутис растолстел еще больше, казалось, костюм на нем вот – вот затрещит и из всех дыр полезут жирные телеса. Глаза, наоборот, стали меньше и сидели еще глубже, чем раньше. Друзья говорили громко, с деланой задушевностью. Не замечая, перебивали друг друга и при этом удивленно переглядывались… Заказали вино «Деместиха», колбаски по – крестьянски, салат из вяленой скумбрии. Васос настоятельно рекомендовал скумбрию под маринадом. Спирос предлагал зеленый салат, и все это время, то один, то другой, украдкой, словно боясь обидеть, рассматривали волосы Бебы. При свете ламп волосы были еще ярче, еще пышнее…

Вначале болтали обо всем на свете. Васос описывал Петралона: «Спокойный, тихий район! Конечно же, не такой, в котором я вырос, но чем – то похожий. Особенно в воскресенье, когда на улице появлялся шарманщик. Вообще – то говоря, у меня есть надежда получить в наследство аптеку старика… Рано или поздно это произойдет, а пока я готовлю по рецептам лекарства, тру порошки…» Власис обратил внимание, что Васос теперь избегал говорить о транквилизаторах, ни слова не сказал о «валиуме» и «тофраниле», не осмеливался даже заикнуться о лоботомии. «А у тебя как дела, Спирос? Как живешь?» – поинтересовался Власис.

«Потихоньку… На Илиуполис жаловаться не приходится. Воздух там хороший, чистый… Только вот с самолетами прямо беда. Проносятся над домами с таким оглушительным ревом, что и даже во сне невольно нагибаюсь, чтобы они меня не задели…» Он уже больше не рассказывал об Америке, будто он там и вовсе никогда не бывал, не мыл там посуду, не чистил, не кормил лошадей в Техасе. Не вспомнил и о кореянке, Инене с янтарной кожей и раскосыми глазами, не описывал больше, как на войне в Корее шипели, падая, ракеты и освещали своим мертвенным светом все вокруг. «Я тоже надеюсь, – вяло говорил Спирос, – получить от хозяйки что – нибудь из ее серебра или хотя бы фарфоровый сервиз. Как знать, может быть, удастся заполучить и тот туго набитый кошелек, который она, ложась спать, кладет под подушку». – «А ты откуда это знаешь?» – язвительно поинтересовался Власис. Спирос сделал вид, что не расслышал.

Тандис криво улыбнулся. Он вспомнил тот день, когда с Бебой уезжал в провинцию, оставляя вместо себя в мастерской Васоса и Спироса. Один из них сидел тогда за горой счетов, а другой пересчитывал деньги. Затем он вспомнил их в палате клиники, когда они пришли его навестить, вспомнил, как друзья наигранно разговаривали, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не рассмеяться.

Не переставая жевать, Власис смотрел на жену и ухмылялся. Иногда вдруг начинал закатываться от хохота. В голове у него вихрем проносились картинки прошлого… Беба на грузовике вместе с рабочими и студентами разъезжает по афинским кварталам… В субботу вечером, когда другие женщины поглощены раскладыванием пасьянсов или веселятся в тавернах, Беба возвращается с партийного собрания. Щеки пылают, глаза горят… А вот она сидит за пластиковым письменным столом. Отдает распоряжения, принимает заказы по телефону…

Внезапно вино ударило ему в голову, и захотелось разодрать на себе пуловер, который его заставили надеть. А эту женщину, сидящую рядом с ним, – изнасиловать посреди переполненного стадиона. А этим паразитам напротив – выплеснуть вино в их отвратительные пьяные морды… Вдруг он сильно побледнел, поднялся со стула, словно собираясь произнести речь, как это бывало обычно на торжествах, и задохнулся от сильного приступа рвоты. Оторопев от неожиданности, друзья испуганно прижались друг к другу. Беба, не растерявшись, движением плеча сбросила с себя плащ, одной рукой схватила мужа за поясницу, а другой поддержала голову.

Власиса напоили кофе и дали выпить лекарство. Постепенно он приходил в себя. В голове и в желудке была пустота… Опять все уселись за стол, застеленный свежей скатертью, и официант поставил перед всеми чистые приборы. Мокрой салфеткой Беба затирала пятно на платье. Васос и Спирос стряхивали сигаретный пепел со своих костюмов. С облегчением откинувшись на спинки стульев, все прислушивались к словам пластинки:

Беба улыбалась, забыв о дымящейся сигарете. Она курила свои любимые «Антикот – 22» и обмахивалась сандаловым веером, подаренным одним дальним родственником, тем, который когда – то много путешествовал по дальним странам. Рахутис и Малакатес, сидя на сдвинутых стульях, мерно раскачивались в такт песне:

Власис все так же неотрывно смотрел на жену. Глядя на вырез ее платья, он угадывал под ним родинку, ту, которую раньше мог с обожанием рассматривать часами. Ему хотелось, как тогда, когда они были молодоженами, взять ее на руки и понести в неведомые края, в города с диковинными названиями улиц, хотелось в этом бегстве найти свое счастье… Пластинка продолжала играть…

На обратном пути «Шкода» отвезла Малакатеса в Илиуполис, Рахутиса в Петралона и только после этого направилась домой. Подъезжая к Гази, Беба молча вышла из машины, знаком предложила Власису пересесть за руль и послушно села на его место.

Дома Власис почистил зубы, долго жевал мятную жевательную резинку и наконец лег в постель. «Я прошу тебя, – сказал он, плохо соображая, к кому обращается и чего, собственно, хочет, – дай мне сегодня возможность спать спокойно». Затем открыл Библию…

«И пришел на одно место, и остался там ночевать, потому что зашло солнце. И взял один из камней того места, и положил себе изголовьем, и лег на том месте.

И увидел во сне: вот лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот Ангелы Божии восходят и нисходят по ней.

И вот Господь стоит на ней и говорит: Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака; не бойся. Землю, на которой ты живешь, Я дам тебе и потомству твоему.

И будет потомство твое, как песок земной; и распространишься к морю, и к востоку, и к северу, и к полудню; и благословятся к тебе и в семени твоем все племена земные.

И вот Я с тобою; и сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь; и возвращу тебя в сию землю; ибо Я не оставлю тебя, не исполню того, что Я сказал тебе.

Иаков пробудился от сна своего и сказал: истинно Господь присутствует на месте сем; а я не знал!

И убоялся, и сказал: как страшно сие место! это не иное что, как дом Божий, это врата небесные.

И встал Иаков рано утром, и взял камень, который он положил себе изголовьем, и поставил его памятником; и возлил елей на верх его…

И положил Иаков обет, сказав: если Господь Бог будет со мною, и сохранит меня в пути сем, в который я иду, и даст мне хлеб есть и одежду одеться, и я в мире возвращусь в дом отца моего, и будет Господь моим Богом: то этот камень, который я поставил памятником, будет у меня домом Божиим; и из всего, что Ты, Боже, даруешь мне, я дам тебе десятую часть…»20

Власис очнулся и, протянув руку, зажег ночник. Рядом с ним на спине лежала Беба. Одна ее рука свисала с кровати, рот был полуоткрыт, волосы, золотистые, как пшеница, рассыпались по подушке. «Вот оно, мое богатство», – прошептал Власис. Он встал с постели и, пройдя на цыпочках к комоду, нашел ножницы. Затем приблизился к спящей жене и склонился над ней. Перебирая пряди волос двумя пальцами, Власис аккуратно отрезал их… Когда рассвело, вся кровать была усыпана золотистыми волосами Бебы…