Рано утром судебный исполнитель в черном костюме подошел к мастерской, открыл портфель, достал оттуда бумагу и клейкой лентой прикрепил ее к запертой двери. Копию положил обратно в портфель и, присев на корточки, записал в пухлой тетради: «Исполнительный лист наклеен на дверь с фасада».

В то утро Беба Тандис проснулась на скомканных простынях. Рядом на комоде – пустой стакан от растворимого кофе. В пепельнице – гора окурков. Створки шкафа распахнуты, виднеется желтое платье с кружевным воротником, в котором она обычно появлялась вечером на верандах загородных гостиниц. Рядом висит строгий костюм с большими манжетами, специально для приемов, устраиваемых Промышленной палатой. Белое полушерстяное платье напоминает о Серрах, о Карабесинисе… При воспоминании о коммерсанте из Серр в ней неожиданно вспыхнула надежда. «Нужно написать ему немедленно, а еще лучше позвонить!» Натянув на себя первое попавшееся под руки платье и схватив записную книжку, Беба выскочила на улицу и бросилась к ближайшему киоску с междугородным телефоном – автоматом.

Сонная, с растрепанными волосами, голосом хриплым от табака она попросила разрешения позвонить. Набирая номер, чувствовала на себе пристальный взгляд киоскера, двадцатилетнего прыщеватого юноши. В трубке раздался грубоватый голос торговца. Беба, не теряя времени, принялась описывать ситуацию, но почувствовала, что Карабесинис насторожился, от финансовых дел перешла к воспоминаниям о том, какие форель и лосось были тогда в том ресторане, о чем говорили, что делали… Беба изо всех сил старалась, чтобы голос звучал игриво, чтобы звал за собой как лунное сияние, пьянил как вино, кружил голову, как сигаретный дым. О, она так часто вспоминает тот чудесный вечер!.. В самом деле, почему бы ему не приехать в Афины? У коммерсанта всегда есть неотложные дела в столице. Такой умный, такой деятельный человек, как он, да еще и любитель повеселиться, не должен упускать ни одной такой возможности. «Но перед тем, как будешь выезжать, обязательно позвони мне, – сказала Беба, – мне необходимо кое – что уладить…»

Голос Карабесиниса стал мягче. Бебе вдруг показалось, что рука коммерсанта уже держит ее за талию, и она ужаснулась. В том же игривом тоне Беба попросила аванс. «Да, чуть не забыла, с заказом придется повременить. Но зато летом ты непременно получишь всю партию сразу. Беспокоиться нечего… Мы скоро увидимся и все обсудим, на этот раз с глазу на глаз…» Беба положила трубку. Кося глазами, киоскер смотрел одновременно на счетчик и на вырез ее платья. Резким движением руки Беба прикрыла грудь и ушла, не взяв сдачи…

Дома навела порядок. Умылась, накрасилась, взяла свою бисерную сумочку и вышла на улицу. Будто немая, вошла в мастерскую. Ей стоило большого труда заставить себя посмотреть на прикрепленное к двери извещение. Рахутис и Малакатес уже сидели на скамейке и ждали ее. Васоса она послала оплатить телефонные счета и, когда тот ушел, потребовала у Спироса телефон Пулопулоса. Напрасно Спирос старался отговорить ее, описывая в мрачных красках, что представляет из себя этот Пулопулос. Беба была непреклонна. Она долго расспрашивала о его имущественном положении, происхождении, спрашивала даже о его отце. Бебу до мельчайших подробностей интересовало все, что касалось личности Пулопулоса. Удовлетворив свое любопытство, она оставила огорченного Спироса в покое и бросилась звонить Бабису, бывшему однокурснику, а теперь видному экономисту. Уж кто – кто, а он сможет ей помочь: хоть чем – нибудь… Через некоторое время Беба вышла на улицу, остановила такси и назвала таксисту адрес завода в Коккинос Милос.

Когда позади осталась Неа Филадельфия и машина, пыхтя, взбиралась по узкой улочке на холм, усеянный строящимися заводами и старыми, вросшими в землю мастерскими, Бебе опять вспомнились их загородные прогулки в первые после женитьбы годы. Маленькие коттеджи, аккуратные огороды, овраг с ручьем, в котором бултыхались дети, а женщины стирали белье, отбеливая его золой… Вспомнились прогулки по лугам среди стогов сена, вспомнился запах мяты, вереска, чабреца, вспомнилось прикосновение рук Власиса, обнимавшего ее за талию, когда Сарандис, их старый друг и постоянный спутник, теперь политэмигрант в Будапеште, снимал их допотопным «Кодаком»… Фотографии были разные: одни романтические – она в объятиях у Власиса, другие – смешные – Беба в мужском пиджаке и с усами из прядей собственных волос, зажатых между губой и носом…

Худощавый человек, которого она увидела за столом, был одет в серый двубортный костюм с платочком в кармане пиджака, Бебе сразу бросился в глаза шрам во всю щеку. «Меня зовут Тандис, Беба Тандис», – сказала она ровным голосом и растерянно умолкла. Мужчина долго смотрел на нее невидящим взглядом. Затем, как бы очнувшись, жестом предложил сесть. «Я где – то слышал ваше имя… Вот только никак не припомню где и когда». Беба напомнила ему о мастерской по изготовлению светильников, напомнила о Малакатесе… Тогда мужчина стал яростно чесать себе затылок, будто его укусил комар.

«Я очень рад, – сказал он наконец, – что мне представилась возможность лично познакомиться с компаньонкой, работодателем, – я даже не знаю, как вас назвать, – моего старого друга, с которым мы вместе воевали в Корее». Достав пачку сигарет с золоченым фильтром, он предложил Бебе, но та отказалась. Наступило тягостное молчание, от которого бархатные шторы на окнах стали еще тяжелее, а модная люстра, висевшая над потолком посреди комбината, казалось, вот – вот упадет. «Конечно же, эту люстру, – заметила Беба, – вы покупали не в Греции. У нас такие вещи встречаются редко… Это, можно сказать, предмет роскоши». – «Да, вы правы, люстра из Западной Германии. По спецзаказу… Но, – поспешил добавить мужчина, – я заходил в мастерскую и по достоинству оценил ваш товар. Мне, конечно, очень жаль, что ваше предприятие сейчас переживает кризис… Вы уже столько лет в торговле и поэтому знаете, что в нашем деле все держится на волоске. М – да, не повезло вашим друзьям… Мне очень жаль, что они слишком увлеклись и вас увлекли за собой». Сказав это, хозяин кабинета опять погрузился в бумаги, держа в руке дымящуюся сигарету. Беба подвинула свой стул ближе к столу. «Я из Эгиона, – сказала она. – Мой отец, Никос Аргирос, основавший это предприятие, передал его мне. Вначале он продавал оконное стекло, стаканы, лампы. "Мастерская стеклянных изделий" – так он назвал свое заведение, хотя это был всего – навсего склад. Вывеску "Мастерская стеклянных изделий" сохранила и я, специализируясь на светильниках. Помню, в детстве вместе с отцом я часто ездила в Патры – он меня брал учиться коммерции… В Патрах я имела возможность познакомиться с многими тамошними торговцами. Поэтому – то ваше имя мне хорошо знакомо». Беба заметила, как хозяин кабинета оторвал на мгновение глаза от бумаг, но тут же поспешно опустил их. «Я помню Эпаминондаса Пулопулоса, помню Периклиса Пулопулоса, который позже переключился на политику. Возможно, Андреас Пулопулос, я говорю о торговце изюмом, вам знаком?» Предприниматель поморщился. «Тогда, когда вы приезжали в Патры, госпожа Тандис, я днем работал грузчиком, а вечером учился в вечерней школе. А мой отец служил в пароходстве. Вот так! А к этим Периклам и Эпаминондам мы никакого отношения не имели и не имеем!» – «Тогда, может быть, – забеспокоилась Беба, – Антонис Пулопулос, таможенник, будет вам родственником? Ведь мы, скажу я вам, из пароходства не вылезали… Там отец улаживал все свои дела. Помните, сразу после войны кризис здорово ударил по поставкам изюма. А стекло в то время в Грецию привозили морем из Италии». – «Допустим, что моего отца звали Антонис, – предприниматель говорил медленно, поглаживая шрам на лице, – но я что – то не помню, чтобы он когда – нибудь имел дело с Аргиросом. Впрочем, даже если отец мой встречался с вашим отцом, какое сейчас это может иметь значение?»

Беба еще ближе пододвинула стул. «Конечно, конечно, никакого значения, – поторопилась она отвечать. – Вы уж извините меня… Просто – напросто как – то вдруг вспомнились молодые годы. Столики под тентами на площади Георгиу ту Проту, прогулки по набережной и по площади Псиладоня… все как во сне… Да, конечно, я уже много лет в Афинах, давно здесь обосновалась, но, к сожалению, не сумела достичь того, чего достигли вы, хотя мы оба с вами, что там ни говорите, из провинции. Дело, как видно, не в этом… Вы вот имеете собственную виллу в Мелисся, а я снимаю двухкомнатную квартиру в Руфе». Заметив, что Пулопулос внимательно смотрит на нее, Беба продолжала с еще большим жаром: «Вы ведь помните, какие бывали карнавалы, сколько было веселья и оптимизма! А помните крестные ходы по всему городу? Помните бомбежки во время войны? А помните, как работали наши левые организации? Что бы вы ни говорили, – в голосе Бебы зазвучали веселые нотки, – ваш отец наверняка принимал участие в профсоюзном движении. Мой, кстати, тоже был активным членом партии и участвовал в партизанской войне. Да и вы сами после войны, как и я, разве не голосовали за ЗДА14?»

Пулопулос резко повернулся в своем кресле. Его бледное лицо с сеткой морщин вокруг глаз не выдавало ни малейшего волнения. «Это старая история, госпожа Тандис, – сказал он сухо. – О таком стараются не вспоминать. Вам и тоже не советовал бы ворошить прошлое». – «Как сказать, – ответила Беба, – колесо фортуны изменчиво. И если для меня, Бебы Тандис, владелицы маленькой мастерской, мои прежние политические увлечения не могут иметь серьезных последствий, то господину Пулопулосу, человеку с именем, я уверена, не так легко отделаться от своего прошлого. И тем более сейчас, когда существует реальная угроза национализации частных предприятий… Вот поэтому – то, – Беба наклонилась к нему, – вам нужно держать ухо востро! Если понадобится, то нужно и взятку дать кое – кому, чтобы заставить молчать…»

Пулопулос посмотрел на Бебу с изумлением. То, что она говорила, было омерзительно, почти вульгарно, но вместе с тем она влекла как магнит. Ее волосы черными змейками рассыпались по плечам. Чувствовалось, что эта женщина со зрелым и упругим телом не только принимала удары судьбы, но и умела отвечать на них. Ему вспомнились все женщины, с которым он был близок. Почти все они были вялыми и глупыми, одно слово, бездушные куклы. Ни одна из них не могла его удовлетворить по – настоящему ни телом, ни душой. Даже его брак был не чем иным, как удачным вложением денег. А вот эта женщина, стоящая на пороге катастрофы, была окутана ореолом величия. «Похоже, вы умная женщина, – сказал он. – Ваши компаньоны вам не подходят, удивительно, как вы могли доверить им ключи и уехать». Беба не отвечала. Глаза ее метали искры, белоснежное тело казалось девичьим. «Да что вам от меня нужно в конце концов? – не выдержал Пулопулос. – Что я могу для вас сделать?»

Беба резким движением головы отбросила волосы. «Да, собственно, ничего… Или, лучше сказать, ничего особенного. У меня одна надежда, что вы как ангел – хранитель выручите меня. Только не говорите мне, – продолжала она беззаботно, – о трудностях сбыта, об инвестициях, которые поглотили все ваши наличные деньги. Да что там говорить, вы же играючи можете предоставить мне, скажем, часть дохода, который вы имеете от того завода, где мои друзья закупили оборудование. И еще я у вас попрошу совсем пустяковую сумму со счета в банке, в который они с вашей рекомендацией ходили брать ссуду… Ведь мой ангел – хранитель, – Беба наклонилась и зашептала Пулопулосу на ухо, – более могуществен, чем это значится в его бумагах. Ведь это именно его, а не кого – нибудь другого, завтра – послезавтра, как только сменится правительство, пригласят в какую – нибудь экономическую комиссию, где он покажет, на что способен!»

Гнев на лице предпринимателя сменялся изумлением, а затем – неподдельным любопытством. Он приподнимался в кресле, поворачивался к ней всем корпусом, чтобы лучше видеть, садился опять, задумчиво поглаживая шрам на лице. «Я, госпожа Тандис, всего – навсего вечернюю школу окончил, да и ту с грехом пополам. До того, как меня призвали в армию и послали в Корею, я работал простым курьером. А вы здесь разглагольствуете о каких–то комиссиях. Ерунда все это!»

Беба откинулась на спинку стула. Хотела было достать сигареты, но Пулопулос услужливо предложил свои. «М – да, вряд ли кто – нибудь мог предположить еще несколько лет тому назад, что сегодня вы будете курить такие сигареты! – язвительно заметила Беба. – Вряд ли кто – то из ваших друзей – однополчан там, в Корее, мог представить себе, что когда – нибудь вы будете сидеть в этом кабинете. Вот так, господин Пулопулос! Одни тонут, других волна выносит на поверхность. Это особый талант, я бы сказала, настоящее искусство, которое, конечно, не каждому дано. Поэтому кому как не вам, стремиться к ответственным постам в правительственных комиссиях. – Беба говорила горячо и убежденно. – А еще я вам скажу, партии всегда нужны стойкие, закаленные люди!» – «Опять вы про партию, – простонал Пулопулос. – Да у меня уже голова идет кругом!» Беба улыбнулась: «Мы с вами, господин Пулопулос, сможем договориться. А зачем вы мне рассказываете сказки о своей необразованности? Ведь вы вполне можете подняться еще выше. Недалек тот день, когда вам будут подконтрольны целые производственные структуры, хозяйственные комплексы и, конечно же, конъюнктура. Чего греха таить, придется пойти на некоторые уступки. В наше время нужно быть реалистом… И когда настанет этот долгожданный час, знайте, я всегда с вами. Ничего, что сейчас я выгляжу жалкой и несчастной. Это общество меня здорово потрепало, но зато я знаю его как свои пять пальцев!»

Чем дальше, тем сильнее Пулопулос ерзал в кресле. К лицу прилила кровь, будто в него ударила струя свежего ветра. Он буквально пожирал глазами эту женщину. Любопытство перерастало в удивление, граничившее с восхищением. Локтем Пулопулос нечаянно сбросил на пол пачку сигарет. Наклонившись за ними, он увидел под столом ноги Бебы. Точеные и белые как снег… «Значит, так, госпожа Тандис, – сказал предприниматель, впервые выдавив из себя улыбку, – может быть, вместо того, чтобы морочить мне голову разговорами о партиях и сулить золотые горы, вы лучше скажете, сколько вам нужно?»

«Двести тысяч», – быстро сказала Беба и даже ужаснулась. Но тут же добавила: «Нет – нет, это не на оборудование. Машины меня не волнуют, пусть их конфискуют хоть сегодня. Больше меня беспокоят кредиторы. Нужно во что бы то ни стало сохранить на рынке свое имя. Еще потребуется кое – какая сумма, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки… Не такой я человек, господин Пулопулос, чтобы вас подвести. В один прекрасный день вы получите свои деньги обратно. Я сама их вам принесу… Поймите, спасти мастерскую – это значит спасти себе жизнь».

Пулопулос открыл ящик стола и достал оттуда чековую книжку. Бебе казалось, что еще минута – и она не выдержит. Услышав наконец, как скрипит перо, выводя на бумаге буквы и цифры, – этот звук был приятнее самой любимой музыки, – Беба вдруг ощутила, что силы возвращаются к ней. Они встали, Пулопулос проводил ее к выходу. «Как договорились, госпожа Тандис. Можно я вас буду называть просто Бебой? Как – нибудь, когда у вас будет время, вы не откажете мне в удовольствии провести с вами вечер». – «Тет – а – тет?» – ехидно улыбнулась Беба. На щеках у нее образовались ямочки, в которые Пулопулос сразу же впился взглядом. «Один на один, в компании… Как вам будет угодно. Жаль только, что вы не хотите оставить машины. Грех это… И ничего, что они не из лучших. Если хотите, я могу поговорить в банке… Конфискацию всегда можно приостановить». – «Нет, спасибо, – ответила Беба, – экспериментов с меня достаточно. Вашего чека мне пока хватит, а об остальном поговорим как – нибудь в другой раз…»

Пулопулос смотрел на Бебу и пытался понять ее. Женщина, которая из кожи вон лезла, чтобы вырвать у него из рук эту бумажку, отказалась вдруг принять его великодушное предложение. Внезапно нахлынули воспоминания… Вот он, солдат в Корее, винтовкой зарабатывает доллары… Вот уже в Афинах он изо всех сил гоняется за деньгами, а они уплывают из рук… И хотя теперь он носил двубортный костюм, шрам во все лицо мешал жить спокойно. Интересующимся Пулопулос обычно говорил: «Фронтовое ранение».

Как бы угадав его мысли, Беба повернулась и пристально посмотрела на него. Ей вдруг захотелось сказать Пулопулосу: «Все это меня не особенно занимает. Рано или поздно моя мастерская все равно развалится. Все, что я сейчас сделала, – это всего – навсего укол морфия больному, которому суждено умереть…» – «Я хочу поработать еще несколько лет, – сказала вслух Беба, кокетливо улыбаясь. – И хочу прожить их тихо и мирно…» Когда она уже открывала дверь, Пулопулос остановил ее жестом и достал из сейфа обитую бархатом шкатулку.

В такси Беба впала в оцепенение, одной рукой она судорожно сжимала чек, а другой – шкатулку с жемчужным колье. Смотрела через боковое стекло на прохожих. Они куда – то торопились, к чему – то стремились, боролись душою и телом, чтобы хоть как – то свести концы с концами. Солнечные лучи разглаживали морщины, которыми время успело избороздить ее лицо. Глаза блестели, рот был полуоткрыт. Беба не знала, плакать ей или смеяться. Молодой таксист в закрытом свитере воровато наблюдал за ней в зеркальце. В Гази, когда Беба достала кошелек, парень перегнулся к ней, и она ощутила совсем рядом его горячее дыхание. Сказав: «Сдачи не надо», Беба скрылась в своем святилище.

Прямо с порога, она вручила Васосу чек и отослала его в банк за деньгами. «Смотри в оба! Чтобы принес все в целости и сохранности!» Спиросу, сидевшему на деревянной скамье и смотревшему на нее с изумлением, велела принести из булочной сухарики и еще купить в галантерейном магазине белую ленту в волосы – старая загрязнилась и обтерлась… Оставшись одна, Беба открыла телефонную книгу и стала звонить адвокатам своих кредиторов, договариваясь о встречах. Когда и с этим было покончено, она встала, открыла сейф и поставила шкатулку на прежнее место. Только теперь она окончательно успокоилась и, позвонив в кофейню, заказала кофе по – турецки. Дожидаясь Рахутиса и Малакатеса, Беба достала из сумки вязание – это было ее новое увлечение – и стала вязать. Она вязала пуловер защитного цвета с тремя пуговицами на шее. Подобные свитера после Второй мировой войны носили солдаты под парадными мундирами. «Власису он будет очень к лицу», – подумала Беба.

После обеда, в пять часов, она направилась в Нео Психико. Поставила машину на стоянке возле клиники и пошла разыскивать палату мужа. Дверь была полуоткрыта. Медсестра, склонившись над больным, меняла ему майку. На груди у Власиса волос седых стало намного больше. Ребра можно было сосчитать. Муж впился в нее глазами, ее глаза были спрятаны под темными очками. Когда они остались одни, Беба поправила вылезшую из – под матраца простыню, подложила под голову еще одну подушку. Затем подвинула стул и села рядом. За все это время они не проронили ни слова, словно здесь слова не имели никакого значения. И когда Беба решилась поднять голову и посмотрела на Власиса, то увидела в его глазах слезы – он даже не пытался скрыть их. В то же время почувствовала, что муж рукой ищет ее руку. Он долго ощупывал безымянный палец, на котором раньше она носила обручальное кольцо. Во время беременности руки у нее опухли, и пришлось обращаться к ювелиру, чтобы тот распилил кольцо. Беба пристально смотрела в его безмятежные, заспанные, как у ребенка, глаза, и ей хотелось лечь рядом и уснуть, забыв обо всем на свете…

Она стала спрашивать, как здесь кормят, когда он ложится спать по вечерам. Лицо мужа вдруг осветила улыбка: «Мы здесь недавно беседовали, – сказал он. – Обсуждали, что будет на ужин – рис или макароны. Потом вспоминали, какой сегодня день. Одни говорили вторник, другие – четверг. Многие интересовались, правда ли, что медсестра, которая дежурит по четвергам, встречается с военным летчиком… По воскресеньям нам здесь раздают иконки из Графес: Ноя в ковчеге со связанными попарно животными, фараона с десятью ранами, Иакова, увидевшего с пустыне сон… Я выхожу с иконками в сад, сажусь на лавочку… Знаешь, лавочки стоят здесь вдоль аллей парами… Теперь, когда зазеленела трава, иногда пролетают бабочки… А ты как живешь? Как у тебя дела? Как съездила в провинцию?» Опустив глаза, Беба вкратце описала мужу все те несчастья, которые обрушились на них, как буря. «Но ничего, – добавила она, – теперь опять все хорошо». Власис смотрел на жену и слушал, не вникая, будто весь этот разговор был всего – навсего поводом, чтобы сжимать друг другу руки. «Я хочу выписаться, – сказал он. – Знаешь, я так скучаю по нашей двухкомнатной квартирке в Руфе, скучаю по креслу, в котором читал газеты, по дивану, с бабушкиной вышитой подушечкой, по семейным фотографиям на комоде…» Беба заверила его, что этот день скоро наступит, врач отпустит его домой, нужно только еще немного потерпеть. Ей долго не удалось высвободить свою руку из его рук… Закрыв за собой дверь, Беба в изнеможении прислонилась к стене. Проходившая мимо медсестра предложила ей сесть, выпить стакан воды, но Беба отказалась и неуверенным шагом направилась к выходу. Быстро села в машину и дала полный газ.

Через три дня судебный исполнитель появился опять. Когда он зашел в мастерскую, Рахутис и Малакатес сидели на скамье и играли в «крестики – нолики». Беба склонилась над бумагами за письменным столом. Исполнитель достал протокол конфискации и предложил Бебе подписать его. Еще потребовалась подпись свидетеля. В мастерской из посторонних никого не было, пришлось звать в свидетели старика из соседней кроватно – матрацной мастерской. Чуть позже появились два здоровых грузчика, подложили под токарный станок и пресс катки и вытащили их на улицу, где уже ждал грузовик с подъемным краном. Подъемник включили, и крюк стал медленно опускаться над токарным станком.

Тучный Васос и тощий Спирос поддерживали друг друга и наблюдали за происходящим, затаив дыхание. Их глаза, слезящиеся от табачного дыма, были наполнены детской обидой. А когда тягач, с трудом сделав поворот, исчез за газовым заводом, они еле добрались до своей скамьи и уселись, понурив головы. Беба все это время сидела за столом, не двигаясь и не поднимая глаз.

Они просидели в мастерской до поздней ночи. Спирос нанизал на проволоку бусинки для люстр, Васос собирал настольные лампы, Беба была поглощена вязаньем. Уже за полночь она отправилась домой пешком. Шла по переулкам Руфа мимо авторемонтных мастерских, контор каких – то фирм, строительных машин. Было темно, жалюзи везде опущены, под ногами – масляные лужицы, следы прошедшего дня.

Придя домой, она сразу легла в постель и сложила на груди руки. Взгляд остановился на книжных полках. Книги на них покрылись толстым слоем пыли. Стол пустой, по комнате разбросаны газеты и журналы. Казалось, в доме объявили карантин. В голове неясно зашевелились воспоминания о студенческих годах. Всплыли лица однокурсников – Йоргоса, Бабиса, Павлоса, того высокого парня с ледяным взглядом и квадратным лицом. Он был легкоатлетом и даже принимал участие в Балканских играх. На лекциях он передавал ей записки, назначил свидание на Стрефе и Ликавите15… Запах опавшей листвы, измятая одежда, боль в пояснице… Затем Власис, свадьба, мастерская… Лежа теперь на скомканных несвежих простынях, она понимала, что все кончено, что в свои сорок лет ей одной не выбраться из этого буржуазного болота. Какая уж там борьба, какая уж там верность идеям… Останутся в памяти лишь воспоминания о редких поездках к морю и в горы, о редких пирушках на Масленицу – о том, что создавало иллюзию счастья, счастья, которое она так стремится сберечь, а оно не сегодня завтра исчезнет навсегда.

Беба нащупала сумочку, открыла ее и стала искать снотворное. Что поможет уснуть быстрее, пережить как – то и эту ночь – «медомин» или «люминал»? Положив в каждую ладонь по таблетке, зажала их в кулаки и, как это делают дети, сосчитала до десяти. Раскрыла кулак, который пришелся на счет «десять», и выпила таблетку. «Если бы этот ребенок, – подумала она, – если бы хоть этот ребенок успел родиться, я бы, по крайней мере, знала, за что страдаю, у меня была бы хоть какая – то цель».

Затем она вдруг оказалась с отцом в Эгионе. Как давно эта было… Они гуляют по Псилалоня и смотрят на раскинувшийся внизу город. Домики под красной черепицей, железные винтовые лестницы, ведущие на чердаки, бумажный змей, запутавшийся в электропроводах, площадь со столиками, за которыми мужчины и женщины лакомятся дарами моря и мороженым. Садится солнце… Море там, вдали, переливается оттенками темно – красного цвета, словно в него бросили жертвенное животное. Румелийские горы, напротив, окутаны дымкой, которая все сгущается и сгущается, превращаясь в туман. Пелена тумана надвигается, застилает глаза, и она судорожно сжимает руку отца, который в выходном костюме и в рубахе с расстегнутым воротником смотрит на нее с высоты своего роста и улыбается…