Проезжавшие по Афинскому шоссе машины останавливались на пятом километре у новой сверкающей бензоколонки, где, пока заправлялись машины, зимой предлагали дымящийся кофе, а летом – ледяной лимонад. Многие из клиентов, попивая через соломинку прохладительные напитки, с любопытством рассматривали огромного рыжего пса с белыми пятнами, который то путался у них под ногами, то исчезал в дверях соседней лавки.

Это было полутемное, длинное, как кишка, помещение. Забрызганная известкой витрина лавки никак не гармонировала с роскошью бензоколонки. Сквозь стекло витрины, которая никогда не освещалась, можно было увидеть сваленные кое – как светильники – торшеры, бра, настольные лампы. Сверху свисало несколько запыленных люстр. Покупатели сюда заглядывали редко. Лишь чудаковатым старикам и старухам могла здесь вдруг приглянуться какая – нибудь старомодная лампа с фарфоровым абажуром. Ничего нового и интересного в этой лавке нельзя было обнаружить. Даже ее хозяйка, полная женщина с волосами пепельного цвета, зимой и летом сидевшая у входа на раскрытом стуле, казалось, принадлежит к совсем другому времени. Одета она была во все черное, в руках держала облезший веер, которым то и дело обмахивалась. Когда появлялся редкий покупатель, она тяжело поднималась со своего места. А остальное время сидела неподвижно, как статуя. Красные руки, обвисшая грудь, серое землистое лицо… Прохожих удивляли ее ноги. Белые и изящные, они как бы напоминали о том, что эта женщина была когда – то настоящей красавицей. Вытянув ноги поудобней, женщина поправляла ленту в волосах над выпуклым лбом. Рыжий пес лизал ей руки, тыкался мордой в подол, требуя еды.

Когда наступал вечер, женщина облегченно вздыхала. Морщины на лице разглаживались, и оно хорошело. В вечерних сумерках картины старого и давно позабытого проносились перед глазами… Вспомнилась свадьба, совпавшая с днем ее именин. Именины у нее были четвертого декабря, в день святой Варвары. Венчались в церкви Святого Павла, что в Метаксургис. На грузовиках и трехколесных фургончиках с большими корзинами и коробками приехали родственники и друзья из Эгиона. Женщины держали в руках букеты цветов, а мужчины, закусив ус, перебирали четки.

Говорили все сразу, сильно жестикулируя. Время от времени кто – нибудь заливался истерическим хохотом… Родственники жениха демонстративно молчали и отворачивались. Все они приехали на такси. Мужчины были в черных рубашках с серебряными запонками, женщины – в белых перчатках и шляпах с широкими полями.

Она до сих пор хранит в шкатулке свадебные фотографии. Неестественные позы, улыбки, кружева, высокий свадебный торт… Это был первый и последний раз, когда встречались ее и его родственники. Когда после венчания вышли из церкви, начался сильный ливень и родственников тут же как ветром сдуло.

А на углу улиц Ахарнон и Пипину новобрачных ждали подарки. Всем подаркам подарки… От всех этих подарков осталась лишь цветная литография, изображающая пирс в Эгионе со складами инжира – теми самыми, которые почти совсем развалились и теперь пустовали – да несколько десертных ложечек из серебряного сервиза. Все остальное исчезло бесследно… Беба вдруг представила, как все это добро – купленную в фешенебельном универмаге Сгурдаса дорогую посуду, домотканые ковры из Эгиона, гобелены из государственного завода ковровых изделий, пожелтевшие кружева прабабок и горшки с гардениями из цветочного магазина Флеряноса – все это несут под облаками в своих клювах аисты. Вместо детей, которым не суждено было родиться…

Безвременно и бесследно ушли из жизни многие из ее родственников… Дядя Ахиллеас, младший брат отца… В годы оккупации он занимался спекуляцией, запятнав позором их партизанскую семью. Впрочем, только он один из всей ее родни смог чего – то добиться в коммерции. Дядю Ахиллеаса нашли мертвым в ванной. Его бледная кожа была дряблой и рыхлой. Алчные вороватые глазки вылезли из орбит… Говорили, он умер от апоплексического удара… Была еще тетя Дина, великая мастерица печь вкусные пироги со шпинатом и чудесные пирожные. Это она во время оккупации прятала гранаты своего сына в мешке с фасолью. Погибла она глупо – попав под мотоцикл… Пирос, двоюродный племянник отца, был высоким и стройным, настоящий орел. Все считали его большим умницей… Он был членом ЭПОН21 и принимал участие в «декабрьских бесчинствах»22, выражаясь словами прокурора военного трибунала, приговорившего Пироса к ссылке в концлагерь… Ее приятели – однокурсники Такис, Алекос, Нана, как и другие, тоже прошли через все круги ада на Микронисосе и Юре. Один из них уже в земле, другие эмигрировали в страны Восточной Европы. Где – то там сейчас ее друг Сарандис. Назло всем правым, которые в те времена брились до синевы, он отпустил длинные шелковистые усы… До сих пор звучат в ушах песни, которые они пели на пикниках в Коккинос Милос: «Твои глаза зеленые с синими ресницами свели меня с ума…», «Я нашел другую с глазами твоими, с именем твоим…» В разгар веселья заводили: «К оружию! К оружию! Вперед на борьбу за желанную свободу!.».23

Мыслям и воспоминаниям не было конца… Вспомнились друзья – холостяки. Рахутис и Малакатес были как лодки, которые забыли привязать к причалу: они не принадлежали ни к левым, ни к правым. Говорили, будто Спирос женился на своей хозяйке. Это была полнотелая женщина с усами. Она не отпускала Спироса от себя ни на шаг и измывалась над ним, как могла. О Васосе говорили, что после того, как старик – фармацевт умер, оставив все свои деньги, да и аптеку в придачу, одному молодому пижону, он заболел какой – то болезнью, от которой стали выпадать волосы. Он перепробовал много лекарств, но спасти волосы так и не удалось. Васос облысел совсем, и мальчишки на улице кричали ему вдогонку: «лысый черт» и «плешивый дурак».

Одно время, помнится, они со скорбным видом, ссутулившись, бесцельно слонялись по улицам в развалившихся башмаках. Вспоминали с тоской свои прежние приключения. Ушли безвозвратно те времена, когда один из них скитался по Америке, воевал в Корее, а другой заводил знакомства с женщинами у аптечных складов… Обиженные, как дети, с которыми никто не играет, они направлялись в кофейню «Неон», что на площади Омония. Онемевшими от холода пальцами, писали ей на бланках прошений письма с одной и той же просьбой: дать им хоть какую – нибудь работу. Каждый раз, получив такое письмо, Беба посылала им по почте по сто драхм. А когда прошения начали приходить слишком часто, она стала возвращать их с припиской: «адресат выбыл». И действительно, после смерти Власиса Беба оставила двухкомнатную квартиру в Руфе и стала жить при лавке на пятом километре Афинского шоссе.

Еще один переезд… Дождливое утро, небо плотно затянуто тучами. Вещи перевозила сама, в маленькой «Шкоде», набивая ее до отказа. Среди вещей была шкатулка с украшениями, резной сундучок с приданым работы мастера из Эгиона, две тумбочки с ручками из темного серебра, купленные когда – то на улице Патисион, камин с жестяной трубой, который она зажигала по вечерам, еще когда они с отцом жили на улице Пипину, облезшее зеркало в золоченой раме, перед которым она причесывалась и наряжалась в бесконечно длинные и пустые субботние вечера, когда с партией было покончено. Под тяжестью нехитрого домашнего скарба машина жалобно скрипела. Краска местами облезла, и была видна шпаклевка, обивка обтерлась и кое – где висела лохмотьями, двигатель заводился с трудом. От прежней «Шкоды» осталось одно лишь название.

Отец подал ей эту идею уже перед самой свадьбой. «Без машины в наше время, – говорил он, – все равно что без ног». Все обдумали и тщательно взвесили. Сначала решили было купить «Фольксваген», как – никак «народная машина» – название говорило само за себя, – затем долго присматривались к «Москвичу»… Наконец, выбор пал на чехословацкую «Шкоду». «Пусть теперь называют нас красными», – говорил, улыбаясь, старый Аргирос. Беба освоила машину быстро… В темных очках, с белой лентой в волосах, она сидела за рулем прямо, гордо подняв голову, и вела «Шкоду» ровно и уверенно. Рядом, съежившись, сидел Власис и молча наблюдал за ней. «Тебе эта машина идет, – сказал он однажды жене. – Я никогда не смогу водить так, как водишь ты». Бедная «Шкода»! Груда металлолома во дворе – это все, что от нее осталось. Днем в ее кузове играли соседские мальчишки, а вечером прятались парочки…

После смерти Власиса Беба перестала встречаться с родственниками и друзьями. Лишь изредка принимала приглашения случайных покупателей и ехала с ними в субботу вечером в какую – нибудь дешевую таверну. На следующий день она уже не могла вспомнить, как звали ее вчерашних приятелей. Более тесные отношения Беба поддерживала с коммерсантом из Серр, возившим ее по дорогим ресторанам. Иногда поздно вечером появлялся владелец завода пластмассовых изделий. Тогда Беба запирала двери на ключ и надевала длинную, до пят, ночную рубашку. Наутро после таких ночей ей всегда почему – то вспоминался отец…

Этот высокий мужчина с подстриженными усами непрерывно курил. На его голове была неизменная суконная кепка, в руках саквояж. «Я увезу тебя, – говорил он дочери, – в страну, где все стеклянное: дома, улицы, деревья… Там люди такие прозрачные, что можно увидеть все внутри, даже сердце…» Все в этой стране светится нежным розовым светом… Так красиво бывает у моря, когда заходит солнце… Вот они с отцом мчатся по этому хрустальному царству на тройке с бубенцами, а им вдогонку летят рождественские песни, распеваемые тоненькими детскими голосами… И чем дальше ехали они, тем светлее становилось… На горизонте уже видны были грубы газового завода, а чуть дальше – на перекрестке улиц Пиреос и Иерасоду – в небольшой мастерской переливались разноцветными огнями сказочные сокровища…

Время шло, но спать не хотелось. Не спал и пес… Зимой их пронимал до костей холод, летом они страдали от духоты и скуки. Как было бы хорошо, если бы здесь рядом на раскладном стуле хоть кто – нибудь сидел. Не разговаривать ей хотелось, нет, просто молчать вдвоем и лишь иногда перебрасываться словом или взглядом, как это раньше было у них с Власисом… Бебе не верилось, что Власиса уже нет. Все казалось, что он вот – вот выйдет из – за угла в своем осеннем костюме в узкую полоску, нескладный как юноша. Подойдет, улыбнется и морщины вокруг рта исчезнут…

По утрам она сталкивалась с ним в университетских коридорах. Этот коротко остриженный аккуратный парень с папкой в руках всегда вежливо уступал ей дорогу. Когда между лекциями появлялось «окно», он со своими однокурсниками ходил играть в кости в кофейню на улице Солонос. Когда она проходила мимо, парень, забыв об игре и друзьях, провожал ее долгим задумчивым взглядом… Власис всегда избегал дискуссий, то и дело вспыхивающих в аудиториях, на студенческих собраниях и выборах. Когда страсти разгорались и в перепалке как выстрелы звучали слова «стукач», «фашист», «красный», его лоб покрывался мелкими капельками пота… Беба никак не могла вспомнить, как это она позволила Власису приблизиться к ней. Вначале, конечно, это ни к чему не обязывало. Просто играла с парнем, как с маленьким. Но как – то незаметно дело дошло до свадьбы… И когда, бывало, чувства к мужу исчезали и она становилась расчетливо холодна, в груди вскипала обида, смешанная с презрением. С годами это презрение смягчилось и даже переросло в уважение. Сыграла тут роль и болезнь Власиса… Что же именно привлекло в нем? Какая – то общность или, наоборот, несхожесть? Беба не знала… Засыпая, она иногда, забывшись, протягивала руку к Власису, но рука натыкалась на холодную стену…

Вернувшись из клиники, Власис целыми днями сидел с отрешенным видом в кресле с раскрытой книгой на коленях. Не иначе как мысленно путешествовал вместе с Робинзоном и Пятницей по безлюдным островам, где на ветках финиковых пальм резвились обезьяны. Вечером Власис равнодушно смотрел на мигающий экран телевизора и по его лицу блуждала ироничная улыбка. Руками он судорожно сжимал подлокотники кресла. При свете торшера из их же мастерской Власис был похож на деревянное изваяние какого – то вавилонского божества. И когда Беба, нервничая, что муж все молчит и молчит, легонько толкала его, Власис закрывал лицо руками, как бы пытаясь защититься. Затем, успокоившись, клал голову на грудь жены и жадно вдыхал тонкий аромат ее тела. Вдыхал, как живительный воздух…

Врач – иностранец, которого Беба пригласила лечить Власиса, наотрез отказался брать деньги. «У нас, в Швеции, – говорил он, – в подобных случаях применяется самая эффективная терапия». В чем она заключается, он так и не смог толком объяснить. Твердил, что терапия эта предполагает освобожденность сознания и зрелость общественных отношений. «С этой точки зрения, – продолжал врач, – ваша страна пока еще не в состоянии применить этот самый прогрессивный метод лечения». Беба слушала молча и вспоминала уличные демонстрации, стычки с полицией, бессонные ночи в подвалах Асфалии… А когда врач склонялся над Власисом, Бебе вдруг начинало казаться, что сейчас он сделает что – то непоправимое и ее муж погибнет, исчезнет навсегда…

Дальнейшие события развивались стремительно… Теперь ей казалось, что она, Варвара Аргиру, имела когда – то супруга и компаньона. Казалось, что фамилию Тандис она заняла на время и что теперь ее нужно вернуть обратно… От прошлого остался лишь привкус ржавчины, той, которой покрываются винтовые лестницы в старых домах… Беба верила, что если все расставить по своим местам, то появится какой – то смысл во всей этой жизни, хоть какое – то ее оправдание. Но она все медлила, наверное плохо себе представляя, как во всем этом можно разобраться. Все, чему ее учила партия, давным – давно забыто… Возможно, потому, что партийные лозунги были слишком оптимистичны и ее не очень устраивали; возможно, потому, что для того, чтобы остаться до конца верной делу партии, требовалось мужество, а мужества ей не хватало… Но тем не менее через оккупацию, через кровопролитную гражданскую войну, через диктатуру24, через все трудности и лишения она прошла, высоко держа голову. Поэтому – то, когда дела Власиса стали совсем плохи, Беба отказалась отдать его в больницу. Она решила взять на себя всю ответственность за его состояние, оградив от друзей, коллег, родственников. Забросила все свои желто – оранжевые одежды и, собрав волосы в узел и перевязав их лентой, бледная, с запавшими глазами слонялась по квартире, как привидение. Дела в мастерской Беба поручила вести одному своему клиенту, торговцу стеклом. Прекрасно зная, что он у нее потихоньку ворует, в мастерскую не показывалась и не отходила от больного ни на шаг. Обычно Власис лежал молча, а Беба сидела рядом с вышивкой в руках.

Швед уехал на родину. Вместо него теперь приходил его ассистент, розовощекий блондин с небольшой сумкой под мышкой. Войдя в дом, он церемонно отвешивал Бебе поклон, открывал сумку, доставал темно – зеленые и фиолетовые ампулы и торжественно раскладывал их на старом комоде, где раньше стояли баночки с мазью от ожогов, бутылочки с рыбьим жиром, настоями диких трав и другими снадобьями. Затем садился на постель Власиса и, наклонившись, разговаривал с ним полушепотом. Власис, не мигая, смотрел в потолок. Иногда он шевелил ресницами. Глаза оживали, в них появлялся проблеск сознания.

Врача звали Солоном. Он был из протестантов, но принял православие и переехал жить в Грецию. Солон любил говорить, что Греция ему нравится, в отличие от Швеции, которая нагоняла на него смертельную скуку. У парня были удивительно голубые глаза. Бебе казалось, что она уже их где – то видела. То ли на картинах эпохи Возрождения, то ли на фотографии в одной из тех книг, которые были куплены когда – то в рассрочку. А может, у Солона были глаза того туриста из Голландии, который подвозил их, когда их «Шкода» сломалась…

Постепенно Беба стала относиться к врачу с большим доверием. Стала даже оставлять с ним Власиса, чтобы сбегать в парикмахерскую или в магазин… Сделав кое – какие покупки, Беба, запыхавшись, возвращалась обратно. Одно только присутствие Солона, этого совсем еще юного врача, действовало на нее, как бальзам на раны. Но как только он уходил, Бебе становилось страшно. Ей хотелось броситься ему вслед, остановить и расспрашивать о его родине, где парни любят играть на губных гармошках и плавать в фиордах, спрашивать о том, какое лето в этой стране и какие там белые ночи… Хотелось просить, чтобы он сделал все возможное, немедленно… Пусть все будет как раньше, пусть худо – бедно, пусть с грехом пополам, но только чтоб без такого горя… Как безумная, сбегала за ним по лестнице. Однажды, догнав его уже на улице, схватила за руки и крепко сжала их, как бы моля о защите. Парень на ломаном греческом посоветовал ей не отчаиваться и верить. «Все обойдется, – говорил он. – Ведь у вашего мужа чистая душа и сердце ребенка».

Власис умер под вечер. Рядом была только Беба… Она вышивала, а Власис, лежа неподвижно, внимательно рассматривал потолок, словно увидел там что – то новое. Что муж умирает, Беба скорее почувствовала, чем увидела. Какие – то длинные тени… Что – то очень ужасное… Мертвенно – бледное лицо… Руки судорожно дернулись и застыли у горла… Вышивка выпала из рук Бебы. Она долго сидела у постели, не зажигая свет. На улице визжали тормозами машины, кто – то громко смеялся и разговаривал. Наклонившись над покойником, Беба закрыла ему глаза, сложила на груди руки. Поднялась с места, чтобы пойти позвонить, но тут же передумала. Подобрав с пола вышивку, опять опустилась на стул. Так и просидела всю ночь до утра…

Вспомнились похороны… Серое небо, немногочисленные друзья, одетые в траур родственники… Власиса похоронили рядом с его родными. Беба сама настояла на этом. «Его могила должна быть здесь и только здесь», – твердила она и добавляла с гордостью: «Он один решился плыть против течения! Он один осмелился выступить против всей этой дряни!.». Никто эти слова не принял всерьез. Все сочли, что у Бебы просто – напросто расшатаны нервы. «Что с нее взять? – перешептывались вокруг. – Она всю жизнь прожила с ненормальным!» Когда возвращались с кладбища, кто – то ее поддерживал за локоть. Теперь она не помнит, кто это был… Тетя Дина? Кузина Фифи? Или, может, одна из умерших бабушек, которая встала из могилы, решив проводить внучку до кладбищенских ворот? Возможно, это была бабушка Ангелина, которая похоронена рядом со своими тремя сыновьями… Кого – то из них убили на Балканских войнах25, кто – то погиб в Малой Азии… в свое время бабушка Ангелина, говорят, была настоящей красавицей, да, конечно же, это была она!.. Моросил мелкий дождь… Беба дрожала от холода в своем старомодном пальто, выкрашенном по такому случаю в черный цвет.

В этом самом пальто ярко – красного цвета вечером по субботам они с Власисом разгуливали по площади Омония. Пили салеп, лакомились самалем, а потом веселились до утра в «Олимпии» в компании торговцев фисташками и каких – то девиц. В шуме кладбищенских сосен Бебе слышались слова отца: «Мастерская нам досталась почти даром!» Птицы в густой листве пели: «Резеда, моя милая Резеда!»

В витрине лавки мерцал свет… Наверное, она забыла выключить настольную лампу или бра с фарфоровым абажуром. Маленький огонек, будто свет далекого маяка… Как когда – то давно в Эгионе… Морской берег, блестящие глаза влюбленного в нее парня… А она совсем еще девочка… Какие мечты, надежды были у нее на жизнь… А потом все понеслось в стремительном круговороте… Ее затягивало все больше и больше… «Нет, не может быть… – рассуждала Беба. – Наверняка есть еще люди, которые любят, которые стремятся найти в жизни какой – то смысл и делают все для того, чтобы ушла ночь и забрезжил рассвет. Отбросив предрассудки и бремя прошлого, они стараются победить в той жизненной игре, которую другие, задолго до них, проиграли…»

Как же тяжело все это вспоминать… Беба не находила себе места. Умными печальными глазами смотрел на нее пес. А веер, сандаловый веер, подарок дальнего родственника, сложенным лежал на земле… И только когда занимался рассвет, Беба находила в себе силы встать и еще добиралась до постели. Она спала, и одна ее рука свисала с кровати. Старая привычка… Как только Беба закрывала глаза, к ней являлись Рахутис и Малакатес.

Были они еще молоды и красивы. Один был одет в новенькую форму греческого экспедиционного корпуса в Корее, а другой просто сиял в дорогом плаще, купленном на улице Афинас… По лицу Бебы текли слезы… Вот такая, с заплаканными глазами, она была очень красива. «Ах, если бы Власис мог ее видеть! – сокрушался Рахутис. – Можно было бы все начать снова». – «Да, – вздыхал Малакатес, – было бы неплохо начать все сначала…» Светало, ночные тени исчезали… По щекам Бебы текли слезы…