По вечерам в Гази было холодно и одиноко. В мертвенно – белом свете заводские грубы угрюмо возвышались на фоне покрытого облаками неба. Скрюченные прохожие ежились от резких порывов северного ветра. Продавец каштанов на углу грел руки над ацетиленовой лампой. Один за другим с грохотом закрывались замки в магазинах. Двухэтажный дом погружался во тьму. Со стройки, из кроватно – матрацной мастерской и из магазина соломенных изделий выходили, окончив работу, люди самого разного возраста: легкомысленные ребята в расклешенных брюках, взрослые в длинных плащах, сгорбленные старики в старомодных пальто.

Рахутис и Малакатес опускали железные жалюзи, вешали замок, на минуту задерживались у киоска, чтобы купить сигареты – один легкие «санте», другой крепкие, – и ускоряли шаг. По улице Пиреос поднимались к площади Омония. Спирос – в перешитом кителе времен корейской экспедиции. Васос – в плаще с заплатами на локтях, купленном в магазине готового платья на улице Афинас. Шагали, засунув руки в карманы. Останавливались у витрин кондитерских и глядели то на булькающие в автоматах пончики, то на окоченевшую от холода девушку, прижавшуюся к солдату. Подолгу рассматривали фотографии в витринах кинотеатров, затем заходили в шашлычную и наскоро проглатывали по бифштексу с картофелем. Иногда заказывали пиво… Среди непрерывно входивших и выходивших посетителей попадались старые знакомые. Васос замечал служащего какого – то аптечного склада, а Спирос сталкивался с товарищем по Америке. Беседовали на ходу, вспомнили прошлое, а затем, дрожа от холода, шли по улице Панепистимиу до автобусной остановки и ехали в Неа Смирни. В автобусе обычно стояли, то и дело нагибаясь и выглядывая в окно, чтобы не проехать свою остановку. Держались за поручень, Малакатес порой легонько дотрагивался до девичьей руки, а Рахутис, следуя его примеру, прикасался к женской ноге. Как только автобус поворачивал на улицу Эгеу, они начинали прокладывать дорогу локтями, чтобы успеть выйти на своей остановке.

Улицы в пригороде были пустынны, деревья голы. Друзья шли гуськом вдоль стен, подходили к двери своего подъезда; от жары, исходившей от радиаторов, начинало першить в горле. Тяжело дыша, поднимались по лестнице на свой этаж. Один шел направо, другой – налево. Закрывшись в своих однокомнатных квартирах, они проделывали одни и те же движения: шли в ванную, спускали в туалете воду, надевали тапочки, шли на кухню, открывали холодильник и съедали по яблоку, чтобы перебить оставшийся во рту привкус картофеля и подгоревшего мяса. Затем усаживались в кресло и слушали новости. Изредка кто – то из них стучался в дверь другого, чтобы попросить то утюг, то одежную щетку; еще реже они садились играть в «концину» или нарды. Обычно же сразу заводили будильники и засыпали мертвым сном.

С того дня, когда уехала Беба, друзья все откладывали поездку к Власису. Насколько они горячились и негодовали, когда посещать Власиса им не разрешалось, настолько вяло относились они теперь к возможности сделать это. Но вот однажды они наконец сели в автобус и отправились в Нео Психико. Клиника помещалась в длинном здании, в которое в любой стороне можно было беспрепятственно войти. Спрашивая дорогу у скучающих медсестер, они разыскали палату Власиса.

Воздух в палате был спертый, пахло медикаментами. Рахутис с трудом поместился в кресле, Малакатес остался стоять рядом. Из – под одеял доносился слабый голос Власиса. Они видели его поредевшие волосы, синие вены на висках. Из – под одеяла торчали ноги с отросшими ногтями. В благоговейной тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием Васоса, Власис вспомнил поездку в Патры, рассказывал о сделках с торговцами в Ларисе, спрашивал, удалось ли сбыть светильники модели «Мария – Антуанетта». Затем он вдруг изменил тон и стал рассказывать о сережках матери, спрятанных за вареньем в буфете, о банке, в котором его отец работал сначала кассиром, а потом заведующим отделом кадров; спросил что – то о погоде и внезапно умолк.

Васос и Спирос не осмелились даже переглянуться. Обычно они болтали без умолку, а тут будто язык проглотили. Посидев еще немного, они медленно приоткрыли дверь и выскользнули из палаты.

Опомнились они лишь на улице. Васос опять заговорил о качествах медикаментов, а Спирос вспомнил, как в Корее солдаты впадали в состояние крайней апатии. Внезапно на них напал истерический смех. Смеялись на улице, смеялись и в автобусе, а по дороге домой прямо – таки корчились от смеха. Утирая слезы, никак не могли попасть ключом в замочную скважину подъезда.

В тот же вечер друзья заперлись в квартире Малакатеса, открыли бутылку коньяка марки «Бутарис» шестьдесят шестого года, припрятанную с какого – то Рождества, достали тарелку соленых сардин и маслины из Ламии, открыли банку орехов, включили радио и, лежа вдвоем на единственном диване, купленном в Монастираки12, предались воспоминаниям.

Рахутис вспомнил немолодую уже машинистку из бухгалтерии их фирмы, которая вовлекла его в свои сети, но не позволяла даже притронуться к себе, хотя уже через неделю стала требовать, чтобы он попросил у отца ее руки. У нее была такая манера, как она сама говорила, «строить всем агентам глазки», да так, что вся фирма ходуном ходила… Малакатес в свою очередь вспомнил американку из Филадельфии, которая заставляла его мыть посуду, убирать квартиру, выносить мусор и еще требовала, чтобы он спал с ней днем и ночью. Это длилось до тех пор, пока он окончательно не обессилел – тогда его выставили за дверь. Они глубокомысленно рассуждали о женщинах, говорили о преимуществах холостяцкой жизни, а затем, опьянев от вина, откинулись на диване и захрапели.

С этого вечера Рахутис и Малакатес, как и обещали, два раза в неделю ездили в Нео Психико к Власису. Но больше они не смеялись; из клиники уходили молча. Посидеть за бутылкой вина им больше не хотелось. Приехав домой, они ложились в постели и долго вертелись, прежде чем уснуть. Им снилось, что они потерпели кораблекрушение и что волны выбросили их вздутые тела на пустынный берег. Теперь их засыпает песок и над ними, хлопая крыльями, кружатся белые чайки.

А в мастерской были одни убытки и застой. Друзья с утра до вечера били мух. Иногда, раз или два в неделю, звонила Беба. Голос ее доносился издалека, будто с Северного полюса. Она звонила из автомата, так что определить ее координаты было невозможно. На вопрос, когда она приедет, Беба отвечала: «Скоро». Но прошло уже две с половиной недели, а ее не было.

Спячку в мастерской прерывали служащие из соседних мастерских. Они приходили, чтобы выпросить немного растворимого кофе, отвертку, плоскогубцы, уже с порога начиная жаловаться на плохие условия труда, неудобное расписание и на низкие заработки. Нередко поругивали правительство. Тогда Спирос закрывал двери и окна, а Васос старался успокоить посетителей. Они уходили, держа под мышкой целую банку растворимого кофе, унося болты, гайки, гвозди – все, что попадалось под руку. И никто, конечно, никогда ничего не возвращал. Хлопала дверь, и Васос со Спиросом опять оставались одни, тупо глядя друг на друга заспанными глазами, и испытывали горечь во рту от сигарет и кофе.

Однажды вечером (было около семи) в мастерскую вошел посетитель. Он был высокий, худощавый, в сером двубортном костюме с платочком. На щеке был большой шрам. Он попросил показать ему несколько моделей люстр, долго рассматривал «водопады», «шагрени» и «бусы», щупал стекло, проводил рукой по граням и при этом не отрываясь смотрел на Малакатеса. «Что, не узнаешь?» – сказал он вдруг, подойдя к нему. Спирос остолбенел. «А ну – ка вспомни тысяча девятьсот пятидесятый – пятьдесят первый год. Пусан. Сеул… Неужели забыл?» Спирос долго чесал затылок. «Да Пулопулос я, из Патр! Не помнишь разве, как вместе в караул ходили?»

Бросились друг другу в объятия, расцеловались. Спирос никак не мог опомниться. Попробуй – ка узнай его теперь! Помнит – то он его грязным мальчишкой, у которого были какие – то темные дела с американцами: он добывал со склада сигареты и продукты и перепродавал их на черном рынке. А теперь вон каким господином стал – хозяин завода пластмассовых изделий, женат, имеет виллу в Меллися! «Боже, как ты изменился! Помнишь делишки с гашишем в Сеуле… Ну и жизнь была тогда!» Но Пулопулос, задетый за живое, прервал Спироса: «А ты, я вижу, тоже не отстаешь, наживаешься!.. Это кто? Никак твой совладелец?» – кивнул он в сторону Васоса. Васос посмотрел на Спироса, и оба сразу приуныли.

Малакатес обидчиво объяснил, как они очутились на этой работе. Рахутис утвердительно кивал головой. Между тем хозяин завода продолжал расспросы. Поинтересовался размерами капитала, типом формы, спросил об условиях поставки и сбыта. Затем, осмелев, стал разгуливать по мастерской. Листая бухгалтерские книги, перебирал лампы, рассматривал люстры, проводил пальцем там, где замечал пыль. Иногда поворачивался и молча смотрел на Васоса и Спироса. Друзья опускали глаза. «Поехали ко мне, я угощу вас виски», – сказал наконец Пулопулос. – Я хочу вас кое – чему научить; расскажу, как надо делать дела, а то вы, ребята, живете, как во времена оккупации». Прежде чем уйти, Пулопулос выбрал две лампы, и Спирос, завернув их в стружку, упаковал в коробку. Затем они втроем сели в «Мерседес» Пулопулоса и поехали в Мелисся.

Вилла у него была большая и запущенная. Камин, где полыхало пламя, холодные мраморные полы. Друзья разместились в огромных креслах, совсем утонув в них. Лакей в ливрее подал виски. Пулопулос достал пачку ароматических сигарет с золотым фильтром. «Особая смесь лучших сортов табака, – сказал он, подмигивая. – Спецзаказ для людей, умеющих наслаждаться жизнью. В Греции, – продолжал он, – люди не умеют жить. Нет у нашего народа честолюбия. Мы думаем только о том, как бы заработать на сегодняшний день, а вечером пропиваем заработок в ближайшей таверне, до хрипоты споря с собутыльниками о политике, понося правительство. Засыпаем в радужных мечтах, а утром опять просыпаемся рабами… Возьмите меня, вот Малакатес не даст соврать: с чего я начал? С нуля! С какой суммы денег, которую привез из Кореи. Ходил, спрашивал, интересовался, ломал голову – во что бы их вложить повыгоднее. Так я набрал на пластмассу… Мы сидим на пластмассовых стульях, пьем из пластмассовых стаканов, носим пластмассовые сумки. Все вокруг из пластмассы – радиоприемники, телефоны, даже женщины». Друзья недоверчиво улыбнулись. «Да – да, – сказал Пулопулос, – чего вы улыбаетесь? Вначале я арендовал барак и нанял нескольких рабочих. А сегодня у меня завод и сто человек персонала. Но вкалывал я, как собака! В первые годы и вообще не знал, что такое сон, женщины, развлечения… В голове роились идеи, руки не успевали их осуществлять. И до сих пор я еще не осуществил всего, что задумал. Ведь что такое пластмассы? Всего – навсего вторичный продукт. Теперь я собираюсь заняться сырьем. Весь секрет в том, друзья мои, что никогда нельзя успокаиваться, останавливаться на достигнутом. Под лежачий камень, как известно…»

Друзья утвердительно кивали. Иногда подносили ко рту стаканы, осторожно отхлебывали, боясь опьянеть. Виски они не брали в рот уже больше года. «А вы что делаете? – обратился к ним Пулопулос. – Разве не грех так убиваться из – за какой – то вонючей мастерской? Да она и на мастерскую – то не похожа. Ведь вы получаете уже готовые светильники, собираете только часть люстр, а потом перепродаете готовый товар торговцам. Перекупщики вы, лоточники, другими словами – мелкие лавочники. Спирос, – обратился Пулопулос к Малакатесу, – ты извини, что я тебя так ругаю в присутствии твоего приятеля».

Спирос старался поудобней устроиться в кресле, сосредоточиться на словах Пулопулоса, вобрать их в себя, но вдруг словно стал куда – то проваливаться. Виски ударило ему в голову.

«А что бы ты сделал на моем месте?» – с трудом пробормотал Малакатес.

«Ага, ты спрашиваешь, что бы я сделал: в этом – то и есть твоя ошибка! Ты же не заботишься о том, чтобы самому найти решение, а ждешь, чтобы тебе подсказали. Сегодня это твои хозяева, завтра – я. Так и быть, я скажу, что бы я сделал на твоем месте. Во – первых, я отказался бы от роли посредника и не покупал бы готовых светильников, а делал бы их сам.

Каким образом? Очень просто! Я завел бы свое оборудование. Нет, ничего особенного, а обычный пресс и, может быть, токарный станок. Покупал бы алюминиевую ленту в розницу и делал бы розетки, венчики для люстр, а потом собирал бы люстры. Арматуру, детали покупал бы на алюминиевом заводе.

А затем на токарном станке наносил бы на стекло какие – нибудь рисунки… Видите, тут не надо ни домен, ни печей. С ними одна морока: нужны квалифицированные рабочие, которым пришлось бы платить немалые деньги. А я бы делал свое дело просто и красиво». – «А прибыль?» – робко спросил Малакатес. – «Прибыль? Во – первых, я сэкономил бы деньги, которые раньше давал поставщикам. Во – вторых, расходы на оборудование окупились бы через год. А если бы мне понадобились рабочие руки, я, недолго думая, нанял бы в помощники мальчишку, который бы обошелся считай мне даром. И никаких тебе страховых касс… В – третьих, я перестал бы зависеть от других, перестал бы быть пешкой, я завел бы знакомства… Общество распахнуло бы передо мной дверь…»

Друзья мечтательно слушали. «А Беба? – осмелился наконец спросить Васос. – Что скажет на это Беба, хозяйка мастерской?» Пулопулос налил им еще виски и поудобней устроился в кресле. «Разве вы не понимаете, – сказал он, – что все зависит от вас? Нужно ковать железо пока горячо! Послезавтра эта Беба, или как там ее, будет ползать на коленях и целовать вам руки. Только не сглупите – работайте на себя, а не на нее. Иначе останетесь в дураках. Здесь нужно головой работать! Главное – соблюсти свой интерес!»

Васос и Спирос переглянулись. Зрачки их глаз блестели, точно золотые монеты. «Пейте, пейте, – угощал Пулопулос. – В моем доме виски пьют как воду». При свете горевшего камина их лица казались вишневыми. Спирос расстегнул воротник, а Васос – одну пуговицу на брюках. «Но деньги, деньги – то где взять на оборудование? – спросил Спирос. – Мы и так еле сводим концы с концами». Хозяин завода пластмассовых изделий погладил шрам на щеке. «Возьмите ссуду! Не вы первые, не вы последние. Я сам так начинал. Нужно написать заявление в кредитный банк и что – нибудь заложить». – «Но для оформления ссуды нужен поручитель, – возразил Васос. – Нам и заложить нечего, даже дом, и тот не наш». – «Это не беда! Под залог найдете что – нибудь… Нужно что – то ценное, скажем, биржевые бумаги». Друзья опять переглянулись. «Знаешь, – сухо кашлянул Спирос, – с акциями можно что – нибудь придумать». И в тот же миг в кармане ощутил ключи от сейфа. «Прекрасно! – оживился Пулопулос. – Берите эти акции и используйте! Ну а я мог бы за вас поручиться. Разве я не подхожу на роль поручителя?» Друзья внезапно вскочили со своих мест. Шатаясь и хватаясь за окружающие предметы, они направились к Пулопулосу. Спирос схватил его руку и долго не хотел отпускать. Васос смеялся, но на глаза ему наворачивались слезы; он не находил слов. «Да будет вам! Успокойтесь наконец, – говорил Пулопулос. – Такие решения не принимают наспех. Идите спать, а завтра на свежую голову обдумаете все еще раз». Посадив друзей в «Мерседес» и приказав шоферу отвезти их домой, Пулопулос похлопал Спироса по плечу. «Благодари бога, дружище, что вместе воевали! Да здравствует Корея, а заодно и американцы, открывшие мне глаза! Ах, если бы не старость, я бы и во Вьетнам поехал еще раз! Слушай, Малакатес, ты помнишь тех женщин в Сеуле, которых мы покупали за три доллара? На коленях за нами ползали! Отец, мать, братья – все из кожи лезли, расхваливали прелести своей дочери или сестры. А они, негодяйки, были точно куклы фарфоровые. Даже притронуться боязно – вдруг разобьются… Погоди – ка, погоди, как же мою – то звали? Чин или Чон, что – то в этом роде. Имена у них все одинаковые». – «А мою, – вспомнил Малакатес, – звали Инене. Глаза у нее были раскосые, а кожа – будто янтарь… Из – за нее я чуть на теплоход не опоздал. Помню, она говорила: "Спирос, я не хочу больше встречаться с американцами. Они плохо платят, напиваются и бьют. А вот ваши, Спирос, мне нравятся"». Малакатес даже прослезился.

Теперь по утрам, придя в мастерскую, друзья доставали бумаги, брали ручки и принимались за дело. Составляли всевозможные заявления, потом деловито подсчитывали, сколько придется дать тому или иному чиновнику… Наконец пришло разрешение на ссуду, и для Васоса со Спиросом настали муки выбора: одна машина им не нравилась сразу, другая – по зрелому размышлению. «А как быть с электричеством? – спрашивал Васос. – Что нужно сделать, чтобы нам дали промышленный ток?» – «А с Бебой как быть, – чесал затылок Спирос. – Документы на нее оформлять или на нас?» Голос Бебы звучал в трубке вяло, выражалась она неопределенно. И друзья пришли к выводу, что вернется Беба не скоро. «Хотел бы я знать, где это она и с кем», – заявил Васос, но тут же, вспомнив о делах, с головой погружался в расчеты.

На письменном столе скопилась гора бумаг – предложения, счета, квитанции, образцы. Было холодно: в мастерской работал только электрокамин, – но друзья сняли пиджаки и сидели в одних сорочках. Теперь они больше не брились и забыли даже, когда последний раз были в парикмахерской. Если раньше затылки у них были аккуратно подстрижены, как у новобранцев, то теперь они заросли по уши и сильно смахивали на хиппи. У Васоса выскочил чирей, и он едва мог сидеть на стуле. У Спироса появилась экзема, а он все дни напролет неистово чесался. Забаррикадировавшись бухгалтерскими книгами, вооружившись ручками и карандашами, Васос и Спирос делали подсчеты, составляли сметы, изучали учебники по организации торговли и экономике. От всего этого голова шла кругом.

Покончив с подсчетами, друзья на всякий случай запирали входную дверь изнутри и открывали небольшой сейф. Дверца открывалась со скрипом, и уже один этот звук вызывал у них ликование. Дрожащими пальцами Васос и Спирос перекладывали жемчужное колье и рубиновую брошь, доставали акции. Разложив их на письменном столе, рассматривали, расправляли, придавив толстой конторской книгой, а затем, смочив пальцы, с благоговейным страхом принимались пересчитывать. С каждой новой купюрой как бы переворачивалась страница их жизни.

Перед глазами Малакатеса проносились картины прошлого. Он опять видел, как по улицам Сеула шагает американский патруль с повязкой на руке, видел колонны грузовиков, набитых солдатами, маленьких корейцев, выпрашивающих у входа в казарму немного галет и чая, стариков, спрятавшихся в своих хижинах и мечтающих о мире и засеянных рисом плантациях. Здесь, как и в Америке, его мучила ностальгия. Он нередко спрашивал себя: «К чему эти мечтания? Не пора ли остепениться?»

Рахутис вспомнил улицу Ксуту, где располагались аптечные склады. По этой улочке, узкой и темной, сновали поденщики, оформляя счета и разнося товар по аптекам. Вечером здесь толкались бродяги; женщины на одну ночь томились в ожидании. Его единственный костюм был пропитан запахом медикаментов. Этот запах преследовал его всюду, даже в постели. «До каких пор? – думал тогда Рахутис. – Когда это все кончится?»

Насмотревшись вдоволь, друзья опять запирали акции в сейф, надевали ключ на карманную цепочку и закрывали мастерскую на обед. Шли в одну из таверн на площади Омония, заказывали суп, отварное мясо и дремали, ожидая, пока принесут второе.

После обеда Васос и Спирос отправились в путь, ходили по механическим мастерским и, если им на глаза попадался нужный токарный станок или пресс, бросались к нему, разглядывали, расспрашивали о габаритах, устройстве и цене. А потом снова и снова звонили в банк, чтобы узнать, рассматривалось ли уже их заявление или еще нет, звонили Пулопулосу, чтобы убедиться, что он действительно за них поручился, звонили в электрокомпанию и просили поставить в мастерской счетчик трехфазного тока. Вечером, чтобы уснуть, принимали снотворное, которое выдавал Васос, строго деля таблетку на двоих.

Разрешение на ссуду пришло из банка с первым весенним теплом. После стольких дней суровой зимы все вокруг будто засветилось. Люди грелись на солнышке. И даже плывущие в тумане очертания труб и печей «Гази» вдруг перестали казаться зловещими. Друзья – холостяки позвонили Пулопулосу и сообщили ему новость. «Да знаю я, – сказал Пулопулос. – Знаю уже давно!» Друзья окаменели. Если так, то почему же он ничего не сообщил им, заставив столько дней томиться в ожидании?.. «Ну а теперь, – спрашивали они Пулопулоса, – когда и где покупать машины? Мы уже голову потеряли!» В трубке было слышно, как Пулопулос медленно выпускает дым через нос. Друзья побледнели. «Это все ерунда! – ответил тот наконец. – Я пошлю вас на свой завод: там вам продадут машины по сходным ценам».

Все время, пока оформляли бумаги, вплоть до того дня, когда наконец можно было ехать выбирать машины, грузить, разгружать и устанавливать, Васос и Спирос места себе не находили. От нетерпения они обгрызли все ногти на руках и выпили все припрятанное дома вино. Когда выходили на улицу, то им казалось, что они не идут, а плывут, а в автобусе чувствовали себя как в лодке. Теперь друзья никак не могли уснуть: голова лопалась от множества планов. То думали, что нужно побелить стены и расширить витрины, то собирались заказывать новый металлический письменный стол и сделать над входом в мастерскую неоновую надпись. Малакатес вдруг придумал изменить название. Как он говорил, вывеска «Мастерская стеклянных изделий» его раздражала. Ему хотелось иметь нечто броское и величественное. Скажем, «Широкий ассортимент светильников и изделий из стекла» или что – нибудь в этом роде. А Рахутис хотел к словам «Власис и Варвара Тандис» добавить «и К^О». Вскакивали с постели – босиком, волосы дыбом – и, стуча зубами, бежали и колотили друг другу в дверь. Бледные, в пижамах, в темноте они походили на привидения.

В клинике друзья не были уже давно. Не потому, что не могли выбрать время, – просто боясь выдать свое ликование. Они только звонили по телефону и разговаривали с врачом; что состояние больного прежнее, а для поправки нужно время, с облегчением вешали трубку. Когда раздавался телефонный звонок, их сердца начинали трепетать. Старались не проговориться Бебе: их большая радость все время находилась под угрозой.

В тот день, когда привезли машины, квартал заволновался. Из всех дверей и окон высовывались головы и с изумлением смотрели на происходящее. В последний раз перемены в этом помещении происходили тогда, когда еще отец Бебы снял его под мастерскую. Стрела крана склонялась над тягачом и крюком захватывала машину, поднимала и медленно опускала перед входом в мастерскую. Собравшаяся толпа живо реагировала на каждое движение крана. Каждый из собравшихся стремился дать совет. Кричали, жестикулировали, разговаривали так увлеченно, будто эти машины принадлежали им.

Когда наконец страсти улеглись, друзья осторожно, с опаской стали трогать то поршень пресса, то рукоятки токарного станка. Станок и пресс были серыми и суровыми, точно какие – то новые люди, пришедшие занять место в их жизни. Им вдруг показалось, что детали пришли в движение и машины вот – вот заработают. Пресс будет подниматься и опускаться и глухими ударами: «бум – бум – бум», – и из – под него будут выскакивать венчики, штыри для светильников, ободки, розетки… Токарный станок будет жужжать «дж – дж – дж», разрезая стекло и нанося на него рисунок. Из этих деталей постепенно будут собираться люстры, бра, настольные лампы, которые до отказа заполнят мастерскую и проломят потолок. А оттуда как из рога изобилия посыплются пачки хрустальных ассигнаций…

Ошалевшие Васос и Спирос закрыли мастерскую. Поехали не на автобусе, а впервые взяли такси и попросили водителя поставить в магнитофон кассету с песнями Казандзидиса. Миновали столовую на площади Омония и, потирая от удовольствия руки, направились в фешенебельный ресторан на площади Синтагма. Прежде чем попробовать очередное блюдо или напиток, друзья проводили ногтем по тарелке или бокалу. Столовый сервиз, по их мнению, был из флорентийского фаянса, бокалы из богемского хрусталя. Недалек тот день, когда и они смогут жить на широкую ногу. Купят печь, будут сами варить стекло, наймут рабочих и сами станут хозяевами. Хорошо выпив и закусив, Васос и Спирос с расстегнутыми воротниками долго потом околачивались возле кабаре. Рассматривали фотографии в витрине, заглядывали вовнутрь, где на высоких стульях, заложив ногу на ногу, сидели женщины.

Так увлеклись, что еле успели на последний автобус. Ночью им приснилось, что у входа в мастерскую их ожидают представители Промышленной палаты, чтобы вручить диплом. Пожимали им руки, а потом какой – то толстяк с усами и в рединготе достал из кармана два ордена и нацепил один на китель Васоса, а другой – на Спиросов плащ, купленный на улице Афинас.

Едва токарный станок включили, как он сразу же начал ломать стекло, пресс деформировал металл, гнул формы. Друзьям показалось, что рушится мир. Вызванный ими монтер заменил шестерни в токарном станке, чтобы уменьшить скорость вращения, и отрегулировал ход поршня в прессе. «Машины ваши – отечественного производства, – объяснил монтер. – Чтобы работали – хороший уход нужен. Масла жрут – не напасешься». – «Но ведь мы их только что купили», – прошептал Рахутис. «Деньги уже заплачены», – добавил растерянно Малакатес. Монтер только пожал плечами. Уходя, оставил свой телефон.

Вечером еда застревала в горле. Языки заплетались, в животе бурчало. Это было еще не все. Вместе с машинами Спирос заказал металлический письменный стол и вращающееся кресло, а Васос велел плотнику расширить витрину. Стол привезли, и друзьям пришлось уплатить первый взнос. Стоимость витрины превзошла все ожидания, и они стали торговаться.

А между тем начали приходить счета за электрический ток, за аренду помещения, за свет, телефон, воду, за уборку мусора, а также счета финансовой инспекции. Увидев, что свести концы с концами не удается, Васос и Спирос решили снова обратиться к Пулопулосу.

Предприниматель долго гладил шрам на лице. «Слишком рано вы стали залезать в долги, – сказал он наконец. – Нужно было сначала как следует войти в колею, а не разбрасываться…» Друзья слушали, опустив головы. Впрочем, Пулопулос был не против дать им небольшую сумму под залог.

«Может быть, у вас еще остались какие – нибудь акции?» – спросил Пулопулос, и его глаза сверкнули. Васос и Спирос огорченно переглянулись. И вдруг в этой суматохе Спирос вспомнил про жемчужное колье Бебы. «Ладно, это ничего, что колье, лишь бы жемчуг был настоящий. И давайте договоримся, – Пулопулос погрозил пальцем, – чтоб больше не шалить!» Он проводил друзей к выходу и долго смотрел, как они, жалкие и взмокшие от пота, шагают к автобусной остановке.

Друзья с облегчением вздохнули. Часть денег можно будет использовать для уплаты долгов. Остальные они собирались положить в банк под проценты. Стали опять пробовать машины. На этот раз из – под пресса выходили ровно отштампованные венчики и ободки, а токарный станок чертил на стекле прямые, кривые линии и различные узоры. В это же время стали поступать первые заказы. Среди заказчиков были: Серафидис из Кавалы, которому нужны были настольные лампы, Матзорос и К^О из Волоса, заказавший партию бра, братья Арсенис из Ларисы, которые попросили сделать целую серию люстр. Не успевали друзья выполнить один заказ, как поступал другой. От телефона они бросались к прессу, от пресса мчались к токарному станку. Наняли по рекомендации себе в помощники подростка родом из Волоса. Но он ни о чем, кроме как о девушках, и думать не хотел. Друзья даже стали подозревать, что он потихоньку ворует из кассы деньги. Обедали они теперь на скорую руку, вечером кончали работу где – то около десяти. Васос сбросил четыре килограмма, а Спирос стал тощий как селедка.

Наступило первое число. Нужно было погасить первую часть полученной в банке ссуды. Васос и Спирос прикинули и пришли к выводу, что если платить наличными, то у них на другие дела совсем не останется денег. А подписывать векселя они боялись – чего доброго запутаются. Хотели было снять деньги со счета в банке, но не решились – лучше было сунуть руки в огонь. Пришлось, позабыв о гордости и достоинстве, идти в банк и обрисовать ситуацию. «Обидно, что в то время, когда правительство тратит миллионы на развитие тяжелой промышленности, – говорили они со слезами на глазах, – маленькое, бедное предприятие, от которого, однако, можно многого ожидать в будущем, бросают на произвол судьбы». Начальство вежливо слушало, кивая головой. «Скажите спасибо, что за вас поручился господин Пулопулос. Иначе мы ничем не смогли бы вам помочь. Обязательства есть обязательства. Игнорировать их никак нельзя…» Получив месячную отсрочку, друзья вышли из банка, не помня себя от радости.

По дороге зашли в цветочный магазин и купили горшок с гортензией, чтобы в этот же вечер отнести его Власису. Затем зашли в кондитерскую взять трюфелей к чаю. Выйдя оттуда, друзья, не сговариваясь, точно их тянуло магнитом, направились к табачному магазину и прилипли к витрине. Там на бархатной подставке лежала зажигалка «ронсон». «Рано или поздно мы разбогатеем, – сказал Спирос. – Это уж как пить дать!» В магазине светловолосая продавщица тонкими пальцами упаковала облюбованную ими зажигалку. Договорились пользоваться ею по неделе: неделю – Спирос, неделю – Васос. Долго спорили, кому быть первым. Возвращались обратно на такси… Вечером, когда с делами было покончено, вместо клиники друзья решили пойти на эстрадное обозрение, – ведь вот уже год, как они не были ни в кино, ни в театре.

Свет прожекторов ослепил их, от музыки тошнило. Широко раскрыв рты и забывая, что нужно смеяться, они слушали остроты конферансье. После представления вышли нетвердой походкой и решили послать горшок с гортензией актрисе, игравшей главную роль, – все равно пропадать. Ночью кровати друзей превратились в театральную сцену. На постели Васоса плясала блондинка с родинкой на щеке, на постели Спироса брюнетка с зелеными ресницами. Свет рампы золотил их ляжки, на которые весь зал смотрел с обожанием…

Утром друзья не могли ни сесть, ни встать. Но тем не менее им пришлось снова тащиться на работу, от которой теперь можно было ждать всего…

Через неделю станок стал пошаливать, а пресс – мять детали. Васос и Спирос хотели было позвонить знакомому монтеру, но пожалели денег. Да и лицо его им совсем не понравилось. Сами, засучив рукава, отвинтили болты, сняли шестерни, ослабили блоки, только двигатель не решались трогать. Плевались и чертыхались, обливаясь потом, и перемазались, как негры.

С большим трудом пресс удалось починить. Теперь лишь одна из десяти деталей выходила бракованной. Станок тоже с грехом пополам обрабатывал стекло, периодически ломая заготовки. Готовые светильники кое – как упаковали в ящики, написав на них огромными буквами «Осторожно! Стекло!», и поспешили отослать их заказчикам в провинцию. Если уж на то пошло, то качество друзей не очень интересовало: их заботило теперь только количество. Не прошло и недели, как стали звонить заказчики. Светильники были бракованными, и поэтому товар возвращался обратно. Напрасно друзья оправдывались, что это, мол, вещь вполне естественная, если среди светильников попадается штук десять с какими – нибудь недостатками. Но заказчики были непреклонны. Угрожали, что вернут им теперь весь товар, если они не смогут заменить бракованные светильники, да еще потребуют возместить убытки. Грозили даже довести дело до суда. А между тем плотник просил еще денег, чтобы закончить витрину. Фирма металлической мебели требовала уплаты второго взноса за письменный стол. Парень из Волоса, которого они наняли в помощники, подал на них жалобу, что они якобы не клеили гербовые марки в его трудовую книжку. Вдобавок, уходя, он украл из кассы тысячу драхм.

Так постепенно касса опять опустела. Пулопулос, к которому друзья обратились за помощью, призвал их к терпению. Всеобщий кризис, газеты заполнены сообщениями о банкротствах, рост цен – ни для кого не секрет, все говорят об инфляции… «Да, не повезло вам… Плохое время выбрали вы для начала». Васос и Спирос смотрели на Пулопулоса с удивлением. Разве не он уговаривал их положить конец нищете? Разве не он подал им идею насчет ссуды и машин? Друзья теперь как манны небесной ждали звонка Бебы. Теперь они всерьез думали во всем ей признаться, попросить помощи; но, когда раздался телефонный звонок, они будто проглатывали язык. Васос и Спирос молили бога, чтобы Беба приехала как можно быстрее, и одновременно желали, чтобы она больше никогда не появлялась.

По ночам им снились кошмарные сны. Будто к мастерской слеталась стая огромных черных птиц. Они шумно хлопали крыльями и стучали клювами в стекло витрины. Когда же поднялись дверные жалюзи, они вдруг все устремились в мастерскую… Внезапно машины, столы, светильники – все исчезло. Лишь густое черное пятно закружилось над головами, готовое поглотить их. Друзья кричали не своим голосом и просыпались в холодном поту. По улице ходили быстрым шагом и шарахались, как кошки, от малейшей тени. Дома запирались на все замки и никому не открывали, даже молочнику. Между собой же общались через стенку, как заключенные в тюрьме. Как – то попытались связаться с Пулопулосом. Господин Пулопулос был за границей. Из кредитного банка требовали погашения первой и второй ссуды, от стекольщиков счета сыпались дождем. Вдобавок управляющий дома, в котором находилась мастерская, прислал уведомление об увеличении арендной платы. Васос и Спирос бросились к друзьям и знакомым в надежде получить хоть какую – то ссуду. Но перед ними захлопывались все двери. Дошло до того, что друзья стали ограничивать себя в еде, если теперь только постное. В автобусе старались прошмыгнуть под носом у кондуктора. На телефонные звонки отвечали, изменив голос. Вечером выходили из мастерской поодиночке, плутали по отдаленным улочкам, а потом встречались на остановке автобуса. А между тем счетов на электричество, воду, телефон накопился целый ворох. Если теперь отключат телефон, как же они смогут разговаривать с Бебой?

Наступил мертвый сезон. Стекольные мастерские перестали снабжать сырьем, заказчики из провинции больше не объявлялись, телефон молчал. Из соседних мастерских тоже никто не показывался. На улице их старались избегать, как больных холерой. Васос и Спирос вконец исхудали от постоянных переживаний и недоеданий. Китель Спироса мог бы вместить еще двоих таких же, как он, на Васосе плащ висел как на вешалке… Однажды утром, открыв мастерскую, друзья нашли под дверью повестку с суд. В тот же день после обеда позвонили из банка и сообщили, что вынуждены реализовать заложенные акции, а поскольку вырученная сумма не покрывает размеров ссуды, то, к большому сожалению, придется пойти на конфискацию машин. Васос и Спирос растерянно смотрели друг на друга. Их лица стали белыми как мел. Адвокат их кредиторов, к которому они обратились, посоветовал пойти на компромисс – оплатить шестьдесят процентов своих долгов наличными, а остальные плюс расходы оформить акцептованными векселями сроком на шесть месяцев. Но чтобы это утвердили, требовался посредник, гарант, как его называл адвокат. Он дал им двадцать четыре часа на погашение долгов. «Иначе, – сказал он, – мои клиенты будут вынуждены приступить к конфискации».

Тут конфискация, там конфискация… Друзья были сами готовы лечь под пресс. В отчаянии они снова открыли сейф и уставились на брошь как на последнее средство. Это была бабочка с платиновыми усиками, крылья ее были усыпаны мельчайшими рубинами. Чем дальше друзья смотрели на брошь, тем меньше оставалось у них решимости прикоснуться к ней. «Разве это не грех?» – как бы говорили глаза Спироса. «Как бы там ни было, – говорил Васос, – когда эта женщина вернется, у нее должно остаться что – то свое, хоть какая – то вещь, ей принадлежащая». – «Где ты, Пулопулос, великий благодетель?» – кричал Малакатес, потрясая кулаками. Рахутис, обхватив спинку стула, тяжело дышал. Его лицо посинело, как при апоплексическом ударе.

Васос и Спирос опустили дверные жалюзи, сели за письменный стол и стали взвешивать шансы. Обсудив и разобрав все до мелочей, они пришли к выводу, что у них есть только два решения. Либо послушаться адвоката своих кредиторов и подписать акцептованные векселя, либо при первой же возможности, как только позвонит Беба, сказать ей все, чтобы она немедленно приехала и сама во всем разбиралась. Ведь, если на то пошло, это ее мастерская. Власису, конечно, они и слова не скажут. Сообщение о конфискации добьет его окончательно. Было, впрочем, еще одно решение, о котором они боялись говорить вслух, но угадывали в глазах друг у друга.

Эта мысль становилась навязчивой идеей… Ожидая на перекрестке, когда зажжется зеленый свет, они видели, как мимо проезжает катафалк. Остановившись на улице завязать шнурок ботинка, кто – то из них вдруг замечал, что рядом вход в похоронное бюро. Когда они однажды утром отправились на работу, первым человеком, которого встретили на улице, был священник. Постепенно друзья стали всерьез подумывать о самоубийстве. Спирос достал из сундука старый пистолет, привезенный из Кореи; спусковой крючок не работал, ударник был сломан. Васос вытащил на свет божий какие – то старые таблетки, но не осмелился их проглотить. Между тем друзья читали в газете о людях, которым военные трибуналы выносили смертные приговоры, и стали открыто и вызывающе ругать правительство в публичных местах. Их слушали и лишь сочувственно улыбались. Даже полицейские смотрели на них как на шалящих подростков, которые тайком распили бутылку вина, хотели было пойти в публичные дома, что на улицах Афинас и Агиу Константину, к женщинам, явно больным сифилисом, но каждый раз пугались их огромных мускулов и беззубых улыбок. Дошли даже до того, что стали бесстрашно ходить по проезжей части улицы и регулярно переходить улицу на красный свет. Но все кончалось только руганью и угрозами…

В один из таких дней они заперли двери мастерской, закрыли окна и молча уселись друг против друга. Лишь иногда поднимали глаза и покачивали головой. Даже во времена фашистской оккупации было легче!.. Спирос вдруг вспомнил итальянцев, которые превратили школу в их квартале в комендатуру и повесили через всю улицу напоминавшее декорацию картонное панно с написанными краской огромными буквами: «Мы победим!» Весь день напролет они брились, то и дело в трусах и майках подходя к окнам, напевая арии Верди и серенады… Васос сказал, что был слишком мал, чтобы помнить немцев, но ему врезался в память грохот кованых сапог по ночам, заставлявший его сжиматься в постели и забывать об урчании в животе. Затем Спирос говорил о женщинах, которые таскались с фрицами, вспомнил, что ребятишки кричали им вслед: «Фики – фики, камарад, айн брот, айне консерве!» А те, видимо, и не могли по – другому… А когда проходили колонны этих гуннов, – вспоминал Васос, – напевая «го – ла – риа, го – ла – ра», ребята их передразнивали «тво – я по – па как го – ра». «Для этих детей якобы устраивалась раздача еды, – продолжал Спирос. – Только они все худели и худели, а дамы из благотворительного комитета становились все толще и толще… Это о них распевали песенки: "Тетя Фрося в бигудях съела нашу кашу и в ребячьих башмаках ворует простоквашу", или "Тетя Деспина в браслетах любит жрать наши котлеты" и так далее и тому подобное… Единственная игрушка, которая у меня была, – сказал Спирос с грустью в голосе, – это жестяной танк, подарок одной дамы из Колонаки13. В ее доме мама работала три раза в неделю…» Васос вспомнил, как в Петралона, во дворе дома, где он родился, они с одной девочкой играли патронными гильзами, осколками гранат и снарядом. Девочку звали Тиной, она была высокая и стройная. Лицо было в веснушках, с родинками, будто обожженными ресницами… Поговорили также о своих отцах – у Спироса отец был моряком, у Васоса – бухгалтером; вспомнили братьев и сестер – сестра у Малакатеса была замужем и жила в Австралии, а у Рахутиса брат умер от рака. Снова и снова вспомнили молодость, проведенную на чужбине и в темных конторах. Потом стали вспоминать, при каких обстоятельствах познакомились.

«Помнишь, – сказал Спирос, – я стоял на углу улицы Афинас и Ликургу перед лотком бродячего торговца – одного из тех, что занимаются денежными спекуляциями, и собирался продать ему американские часы…» – «Как же не помнить! – воскликнул Васос. – Я тогда вышел из аптеки Вагенаса, куда относил заказанную партию пенициллина, а ты спросил у меня, который час…» – «Да ведь я сделал это нарочно, чтобы показать торговцу, что часы мои идут точно. Я, мол, честный человек, спекуляцией не занимаюсь, часы достались от союзников, идут минута в минуту… Но, черт возьми, у этих часов вообще не было стрелок!» – Тут друзья залились хохотом. «А потом, – спросил Васос, как только они перестали смеяться, – как получилось, что мы разговорились?» – «Был как раз полдень, – ответил Спирос. – Я спросил, не знаешь ли ты случайно поблизости какую – нибудь столовую, где можно перекусить. Ты был при галстуке, и я сказал себе: "У этого в кармане водятся деньжата. Ничего с ним не случится, если накормит меня, бедняка"». – «Да, – вздохнул Васос, – я был в костюме и при галстуке, но сорочка под пиджаком была вся рваная, и когда мы сели с тобой за столик, я все боялся, что стоит мне сделать одно нечаянное движение – и ты все поймешь». Друзья опять расхохотались. «А потом, чтобы скоротать время, мы решили пойти в кино. Фильм нам не понравился; мы его не досмотрели, пошли в кофейню и там, играя в кости, разговорились – о женщинах, о чем же еще?». – «И правда, – изумился Васос, – нас всегда объединяли разговоры о женщинах и деньги. Иногда они были у тебя, иногда у меня; так мы и сводили концы с концами». – «Помнишь, ты жил тогда в Коридаллосе, а я – в Петралона, и мы решили, что неплохо было бы жить поближе друг к другу. Тогда же и переехали в Неа Смирни и сняли квартиры в одном доме». – «Прекрасные годы! – мечтательно сказал Спирос. – Но что было, того уж не вернешь…» – «А потом, – сказал Васос, – потом появились Тандисы».

«Ох уж эти Тандисы! – простонал Спирос. – Зачем мы только поехали тогда в Неа Макри, зачем я впервые в жизни потащился отдыхать?» – «А я зачем, – отозвался Васос. – Ведь как раз тогда мы провернули дело с кроликовой фермой и неплохо заработали…» – «Прекрасное время! – опять стал вздыхать Спирос. – Незабываемое время!» – «Но ты подумай, что бы мы с тобой делали без этих людей?» – спросил Васос. «И прежде всего, без нее», – сказал Спирос. «Какая женщина! – подхватил Васос. – Другой такой я нигде и никогда не встречал. Зрелая, красивая, умная…» – «Повезло этому Власису – сказал Спирос. – Такую женщину найти непросто…» – «А Власис разве хуже? Какой честный! Не человек, а золото». – «И ничего, что он со странностями», – добавил Спирос. «А знаешь, мы с тобой, наверное, поэтому так и не женились, – сказал, подумав, Васос. – Ты думал над этим?» – «Нет, – ответил Спирос, немного растерявшись. – Что ты имеешь в виду?».

Немного помолчали. «Знаешь, – сказал Васос, – до того, как все закончится, я хотел бы еще раз увидеть Тандисов». – «В самом деле, – сказал Спирос, – а почему бы нам вечером не навестить Власиса?» – «Хотя бы с ним попрощаемся, – сказал Васос, – если нельзя попрощаться с Бебой». – «Как ты думаешь, Власис поправится когда – нибудь?» – спросил Спирос. «Конечно поправится. Разве ты не слышал, что сказал врач? Нужно время и терпение». – «Время и терпение – вот что нас искалечило», – сказал Спирос. Опять немного помолчали. «Знаешь, что я один во всем виноват, – вдруг сказал Спирос. – Ведь Пулопулос, втянувший тебя во всю эту историю, мой знакомый. Если б не я, этого бы не случилось». – «Да о чем ты говоришь? – возразил Васос. – Такая уж у нас судьба, и ничего тут не поделаешь. Все это симптоматично, так бывает, когда собираются удалять раковую опухоль и вдруг что – то происходит с кожей – она вся синеет, тело вспухает… Так или иначе, а это должно было с нами произойти. Это было ясно уже давно, еще тогда, когда Тандисы…» – и он не договорил. «Ну, – сказал Спирос, доставая из кармана зажигалку "ронсон" и давая прикурить и Васосу, – и как ты думаешь, наступит когда – нибудь всему этому конец?»

Перед ними на столе лежал ворох счетов, рядом стояли токарный станок и пресс, а над ними висели светильники. «Представь себе, – сказал Васос, – я полюбил эти светильники. Это единственное дело, в котором я почувствовал себя уверенно. Даже с медикаментами так не было». – «А я, – сказал Спирос, – где я только не бывал – в Америке, в Корее, – но только здесь, в Афинах, в этой мастерской я почувствовав себя дома». – «И ведь в самом деле, – подхватил Васос, – так получилось, что нам всегда доставалось что – то самое убогое и жалкое». – «Знаешь, – вздохнул Спирос, – теперь, когда нам перевалило за сорок, мы стали сентиментальными. Раньше такого не было». – «Это потому, что теперь мы можем оглянуться на прожитые годы», – ответил ему Васос. «Я сейчас, – сказал вдруг Спирос, перейдя на шепот, – могу только о прошлом думать». – «Да брось ты, – прервал его Васос, – глупости! Что бы сказали Тандисы, если бы услышали?». – «Они согласились бы, – ответил Спирос. – Во всяком случае, Власис. А от Бебы, – добавил он, – можно ждать всего… Вот, например, сейчас, когда, мы сидим и разговариваем, может, откроется дверь и появится она…»

Вдруг оба они вздрогнули и повернулись к двери. Им послышались чьи – то шаги, кто – то как будто вертел дверную ручку. «Нет, эта история не придется ей по нутру, – сказал Спирос. – Как ты думаешь, она его в самом деле любит?» Васос смотрел на Спироса, раскрыв рот. «Кого? Этого? Исключено! Даю голову на отсечение. Такого типа Беба не могла полюбить». – «Да подожди ты, – сказал Спирос. – Мы говорим так, как будто хорошо его знаем, а на самом деле даже не разглядели как следует». – «Ну и что из этого? – настаивал Васос. – Много ли надо, чтобы раскусить человека?» – «Что ж, по – твоему, хорошо, – спрашивал Спирос, – что она уехала с ним, бросив нас на произвол судьбы?» – «Она не могла поступить иначе, – отвечал Васос. – Бьюсь об заклад, мы тоже не могли поступить иначе. У нас не было другого выхода», – добавил он, опустив голову. «Да хватит тебе! – рассердился Спирос. – Мелешь и мелешь… Слова серьезного от тебя на услышишь. Если бы ты поездил с мое, если бы жизнь тебя потрепала как следует, ты бы рассуждал по – другому». – «Вот я и смотрю, чего ты достиг, до чего допутешествовался!» – с иронией заметил Васос. Друзья опустили головы. Ссориться было ни к чему, как, впрочем, и все остальное. Мысль о самоубийстве теперь казалась им смехотворной.

А грубы «Гази» за окном все дымили серой. Огромные круглые печи как бы вселяли уверенность и надежду на всю оставшуюся жизнь. «Поговаривают, что весь этот квартал будут сносить», – сказал Спирос, вздыхая. «Да, говорят, – ответил Васос.– Но я уже ни во что не верю». Они молчали. Спирос курил, Васос достал из кармана платок и высморкался. «Слышишь? – прислушался Спирос. – Да перестань ты сморкаться! Как будто машина подъехала…» Заскрипели тормоза, раздался звук выхлопных газов, затем хлопнула дверца. «Ты запер дверь?» – спросил Васос. «Почему ты спрашиваешь? Ты что, ждешь кого – нибудь?» – переспросил Спирос. Васос не ответил. В глубокой тишине они услышали приближающиеся шаги. Кто – то подошел к двери. «Может быть, пришли конфисковывать имущество?» – спросил Васос. «Да что они, спятили? В такое время?!» – удивился Спирос. Они разом вскочили со своих мест. «А знаешь, – сказал Васос, – говорят, что в последний момент всегда кто – то приходит и спасает». Стук в дверь стал сильнее, затем друзья услышали, что их зовут по именам. Переглянувшись, бросились открывать. Ключ не поворачивался, пришлось два – три раза нажать со всей силой. Наконец дрожащими руками они подняли тяжелые жалюзи.

На пороге в нейлоновом плаще и белой косынке стояла Беба. Немного в стороне, на фоне «Гази», виднелась маленькая «Шкода», мокрая, как конь, изо всех сил мчавшийся к финишу. Они долго безмолвно смотрели друг на друга, затем Васос и Спирос отступили, давая Бебе дорогу.

Беба вошла, снимая плащ и одним ловким движением распуская волосы. Они были какие – то красные, цвета ржавчины. Села за письменный стол и поправила абажур лампы, чтобы свет не бил в глаза. Подведенные тушью ресницы были немного размазаны. В одной руке она держала бисерную сумочку с несколькими выпавшими бусинками, а в другой беспомощно повисли черные очки. Беба достала из сумочки сигареты, Спирос долго не мог зажечь зажигалку. Затянувшись, Беба уставилась на Васоса и Спироса.

Под ее взглядом друзья остолбенели. Путаясь и заикаясь, стали рассказывать о случившемся. Когда останавливался Васос, принимался рассказывать Спирос, когда один что – то упустил, другой тут же дополнял. Курили сигарету за сигаретой, и казалось, что даже произносимые слова и фразы воняют никотином. Беба сидела неподвижно, слушала молча, вперив глаза в токарный станок и пресс. И тогда друзья в своем рассказе подошли к акциям, Беба протянула руку, чтобы схватиться за стол. «Беда нам, беда! – простонал Малакатес, а Рахутис спрятал лицо в ладонях. И когда настал час рассказывать об украшениях, друзья бросились к ногам Бебы. Нет, нет, рубиновая брошь осталась! Когда Васос и Спирос кинулись открывать сейф, чтобы Беба могла сама в этом убедиться, она движением руки остановила их. «Как Власис? – спросила она. – Что с ним?»

Друзья хотели проводить Бебу до машины, но она открыла дверцу и сделала им знак садиться. Они послушно уселись рядышком на заднем сиденье. Был холодный вечер. Небо было усыпано звездами. Беба прогрела мотор и отвела ручку ручного тормоза. За запотевшим стеклом проплыли улицы, пустынные площади, дома с погашенными окнами. У поворота в Неа Смирни Беба притормозила и повернула, чтобы отвезти друзей домой. Уже после полуночи, пробираясь по переулкам, добиралась домой.

Открыла дверь – и в нос ей ударил запах плесени. Медленно прошлась по квартире, прикасалась своими длинными накрашенными ногтями к отяжелевшим шторам, начертила пальцем круг на покрытом слоем пыли столе. Сложив галстук, висевший на поручне кресла, наклонилась и подняла с пола блестящую пуговицу от мужского пиджака. Открыла холодильник, он был пуст. Краны в ванной журчали глухим пустым звуком. Сняла телефонную трубку – телефон не работал. Затем зажгла ночник на комоде, достала из чемодана батистовую ночную рубашку с вышитыми цветочками.

Была одна из последних тихих зимних ночей. На рассвете поднялся ветер и долго гонял по улицам куски оберточной бумаги, но потом утих и он.