Власиса положили в частную психиатрическую клинику. Район, где она находилась, так и назывался – Нео Психико. Рахутис и Малакатес стали штатными служащими в мастерской. Жизнь постепенно входила в привычную колею. Утром, в половине восьмого, Спирос поднимал железные жалюзи, Васос вытирал пыль, а затем они вдвоем расставляли по местам светильники. В девять приходила Беба. Темные очки она носила теперь постоянно, в любую погоду, даже если шел дождь. Войдя в мастерскую, Беба сразу садилась за письменный стол, открывала бухгалтерские книги и принималась за работу: оформляла заново старые счета, вписывала цифры в графы прихода и расхода, стараясь не ошибиться, а потом шла обслуживать клиентов.

Ее клиентами были служащие заводов и магазинов стеклянных изделий. Одни предъявляли счета, другие требовали наличных. С должниками Беба не церемонилась. Заходили и индивидуальные покупатели, которые хотели подешевле купить настольную лампу или заменить выпавшую хрустальную подвеску в люстре. Самых капризных Беба отсылала к своим орлам – подручным. И если, скажем, кто – то просил показать ему «хрустальную люстру номер пятнадцать», Спирос демонстрировал «номер десять» или «двадцать», доказывая, что именно она как нельзя лучше украсит квартиру. А тем, кто ворчал, что дорого, Васос делал десятипроцентную скидку с первоначально объявленной почти двойной цены.

Большую часть времени Беба проводила за чтением. Она буквально погружалась в книгу: лица не видно, только прядь волос торчит. Что она читала – не афишировалось. Вскоре друзья – холостяки не выдерживали, и, сгорая от любопытства, начинали подходить к письменному столу, подкладывая Бебе то квитанцию, то вексель на подпись. Иногда под бумагами они замечали то брошюру под названием «Психопатология», то вырезанные из газет статьи – «Горожанин и неврозы», «Роль труда в лечении психастеников», – но Беба тут же их все прятала.

В полдень, когда закрывали на обед, Спирос выходил на улицу и звал за собой Васоса. Они любили долго стоять и смотреть на клубы дыма, поднимающиеся над Гази. Когда они находились рядом, казалось, будто тучное тело Васоса и худое тело Спироса сливаются в одно целое. Переговаривались они шепотом. Говорили о тех книгах и вырезках, которые Беба прятала от них, о том, что сегодня она была в платье с глухим воротом, а вчера – с декольте; замечали, что теперь Беба собирает волосы в узел, а прежде носила распущенные. Долго спорили, откуда ей звонили – с завода или из клиники. И когда Беба, прихватив сумочку, выходила на порог, они застывали неподвижно, точно часовые. После ее ухода друзья закрывали мастерскую и уныло плелись в какую – нибудь таверну на площади Омония, где и сидели до девяти часов вечера.

Беба после обеда оставляла мастерскую на Васоса со Спиросом, а сама шла домой – убирать, стирать и гладить. Обед готовила на три дня и ставила в холодильник. В комнате, которая раньше служила гостиной, она больше на стол не накрывала, а ела прямо в кухне, на мраморном столике. Вечером садилась в машину и ехала в Нео Психико. Там, в палате, она сидела в кресле у кровати и читала Власису детективы из дешевой «карманной» серии, прерывалась лишь для того, чтобы подать больному стакан воды или поправить подушки. Затем на минуту заходила в кабинет врача и уезжала домой. По ночам она порой просыпалась от кошмаров, включала свет и, убедившись, что ей ничто не угрожает, засыпала снова.

В субботу вечером в маленькую «Шкоду» усаживались друзья – холостяки, и они отправлялись в какой – нибудь ресторанчик. В «Мариду» больше не ездили; выбирали кабачок подальше – в Лиопеси или Коропи, в Хася или Неа Лиосиа. Долго сидели молча за бутылкой вина, рядом с дымящимся на вертеле мясом. Вместо марочного вина «Деместиха» пили теперь дешевую бутылочную рецину и сразу принимались за второе, не начиная с закусок, как раньше. Правда, Рахутис и Малакатес четко пытались поддерживать беседу; но Беба откровенно зевала. Говорили все о том же. Спирос – о своей поездке в Америку, Васос – о лекарствах, дозах и противопоказаниях. «Ах да, а как там Власис? Ему уже лучше?.». Начинали спорить. Вопрос был больной. Васос упрекал министерство здравоохранения в том, что оно даже не подозревает о новых лекарствах, о последних достижениях медицины, а Спирос поддакивал ему, ругая греческую систему медицинского обслуживания на чем свет стоит. Вот в Америке больницы так больницы, с зеркальным паркетом, на который даже ступать боязно… Глаза у обоих лихорадочно блестели. Они старались выпытать наконец у Бебы, что же за болезнь такая у Власиса. Но Беба избегала подробностей, и друзья начинали негодовать, не желая смириться с тем, что посещать больных в этой клинике разрешалось лишь ближайшим родственникам.

Когда Беба давала понять, что пора уходить, друзья наперегонки старались помочь ей встать и одеться. Садились в машину: Беба, как всегда, за руль, один из друзей – спереди, другой – сзади. За место рядом с Бебой шла борьба, Беба теперь редко делала крюк, чтобы завезти их в Неа Смирни. Обычно она под каким – нибудь предлогом – головная боль, усталость – высаживала их у храма Зевса Олимпийского, и друзья – холостяки добирались до дому пешком.

Оставшись одна, Беба заворачивала к Плаке10, где всегда в обнимку гуляли парочки. Иногда за ее «Шкодой» увязывалась на машине какая – нибудь веселая компания, и тогда она прибавляла газа. Теперь она редко заезжала в мастерскую, чтобы проверить, включен ли свет и заперты ли двери, а чаще всего ехала прямо домой, ложилась в постель и принималась за брошюры по психиатрии и невропатологии. Иногда читала, а иногда просто дремала над раскрытыми страницами.

Наутро Беба появлялась в мастерской только в половине десятого, а то и в десять. Глаза у нее слипались. Приходилось носить очки, чтобы Рахутис с Малакатесом не заметили, что она опять не выспалась. Они и так слишком часто поглядывают на нее со своей скамейки. Эту длинную неуклюжую скамейку, что стоит справа от входа, они сколотили сами и очень ею гордились. Позвонив по телефону в соседнюю кофейню, Беба заказывала кофе и пила одну чашку за другой. Васоса и Спироса старалась поскорее отослать: то в галантерею – купить ей белую ленту в волосы, то в кондитерскую – за сухарями для Власиса. Как только друзья покидали мастерскую, Беба жадно принималась за чтение.

Порой вечерами, когда обед был приготовлен, а белье выстирано, Бебе хотелось с кем – нибудь перекинуться словом. Она звонила своей кузине Фифи, и та приходила – в очередном пестром платье, с новой прической, в сопровождении сопливых ребятишек. Она долго болтала обо всем на свете – о болезнях своей матери, о покойной бабушке, о мужниных почках – и то и дело спрашивала про Власиса. Где он лежит? Когда его выпишут? Что говорят врачи? Когда кузина наконец уходила, Беба шла на кухню пить таблетки от головной боли.

Еще Беба ходила в гости к дяде Ахиллеасу, младшему брату отца. Насколько отец ее был сторонником демократических идей, настолько же его брат был ярым реакционером. На время отложив свои убеждения в сторону, Беба звонила в дверь его квартиры. Дядя встречал ее в шелковом халате, с сигарой, наполнявшей всю комнату сизым дымом, и начинал рассказывать о приемах – у генерала такого – то, где он был на прошлой неделе, у вдовы вице – адмирала такого – то, где подавали чай, – и обязательно вставлял что – нибудь о правительстве. «Варвара, – обращался он к ней, – дитя мое, военные – вот истинные спасители нации. Попомни мои слова!»

Она уходила и шла к одной из бывших сокурсниц, к Марии, которая вышла замуж за некоего Хрисафиса и теперь считалась «супругой судовладельца», или к Маруле, которая устроилась секретаршей в каком – то министерстве и теперь на улице делала вид, что не замечает никого из знакомых. Из однокурсников виделась также с Йоргосом и Бабисом. Йоргос работал юрисконсультом в банке, а Бабис – экономистом на заводе. Иногда ей действительно хотелось посидеть с ними, немного выпить, вспомнить студенческие годы; но настроение быстро менялось, и она звонила им и говорила, что прийти не сможет. Спешила домой и забиралась в постель. Но сосредоточиться на медицинских брошюрах не удавалось – начинала болеть голова. От всего теперь болела голова, потолок с люстрой, сделанной в ее же мастерской, вдруг начинал раскачиваться, и ей становилось дурно. Она включала отопление, раздевалась донага и ложилась спать, положив на глаза полоски из черной ткани, – это было ее новое изобретение: малейший проблеск света вызывал у нее отчаяние. Так все это и тянулось – до тех пор, пока однажды, роясь в своей черной бисерной сумочке, она не обнаружила бумажку с телефоном лейтенанта.

Его имя и фамилия сперва показались ей незнакомыми. Затем она все вспомнила, и ей сейчас же захотелось позвонить. Позвонила, но к телефону никто не подошел. Позвонила еще раз. Ответили, что господин лейтенант (видимо, за это время его успели повысить в звании) отсутствует. Впрочем, госпожа может оставить номер своего телефона – ему передадут. Она положила трубку и открыла наугад какую – то книгу, затем включила телевизор, но скоро выключила и опять принялась за чтение… звонила еще и еще. И вот наконец к телефону подошел лейтенант артиллерии господин Мимис собственной персоной. Свидание назначили на завтра.

Встретились в той же кондитерской на площади благодетеля. Когда она вошла и торопливо направилась в его сторону, он вскочил и выпрямился, как пружина, – все такой же аккуратный и безукоризненно одетый. Те же зубы, та же улыбка, та же самоуверенность. Только выглядел он теперь посолиднее – вероятно, из – за добавочных звездочек на погонах. Она уселась напротив него и полезла в сумочку за сигаретами; зажигалка у лейтенанта была уже наготове. Это он виноват, что они так долго не виделись, начал он. Непредвиденные дела, офицерские обязанности; он искренно сожалеет, что так долго был лишен ее общества… Беба была удивлена: она ведь не требовала от него оправданий. То ли он стремится облегчить ее положение, то ли, наоборот, хочет его усугубить? «Ну а как дело? – осведомился Мимис. – Мастерская? Конечно, общий экономический спад не мог не повлиять на торговлю, – впрочем, стоит ли сейчас об этом? – Он рассмеялся. – Разве мы для этого встретились?» И Беба снова не поняла – была ли это благовидная попытка обойти подводные камни или просто особая форма высокомерия, желание унизить ее. Они сели в машину; Беба, как и прежде, за руль.

За рулем Беба чувствовала себя уверенно и могла позволить себе относиться к людям как бы «с позиции силы». Она вела машину рывками, поворачивала резко. Ее пассажир казался тряпичной куклой, которую бросает из стороны в сторону. Когда они выехали на Национальное шоссе, лейтенант поинтересовался, не в тот ли уж мотель они едут. Беба повернула голову – глаза ее метали молнии. «Разве командование не обеспечивает вас квартирой на подобный случай?» – хотела она спросить, но передумала и, отвернувшись, стала пристально смотреть на дорогу.

В Камена Вурла, куда они приехали, был мертвый сезон. Сняли номер с ванной комнатой и видом на море, под каким – то предлогом Беба вышла из номера и позвонила в клинику. Ей ответил сам врач. «Все хорошо, все в порядке, госпожа Тандис». Она повесила трубку, зашла в туалет поправить прическу и спустилась в ресторан, где ее уже ждал лейтенант. На столе горели свечи. Рядом в выжидающей позе застыл официант. Пока лейтенант заказывал, Беба осматривалась. Большинство посетителей были люди в возрасте – женщины с дряблыми руками, мужчины с жирными подбородками, сползающими на узел галстука; встретившись с их пристальными, изучающими взглядами, Беба опустила голову. Лейтенант не сводил с нее глаз. Так смотрят на женщин новобранцы, вышедшие в первое увольнение. Стрелка на его брюках касалась ее чулка: это было грубое прикосновение шерсти к шелку. Время текло медленно. Бебу утомляла церемонность официанта и раздражали ухаживания «этого негодяя»; ей нравилось называть его так про себя, нравилась его молодость, нравилось быть вместе с ним, ей это льстило, как льстит тетушке прогулка с молодым племянником. Она вдруг почувствовала, что у нее горят щеки, и приложила к ним руки тыльной стороной ладони.

В номере все произошло быстро и откровенно. Беба отдалась лейтенанту без колебаний и ложного стыда. Когда Мимис уснул, она еще долго лежала, широко раскрыв глаза. С тех пор как Власис заболел, он стал казаться ей ребенком, замотанным в простыни малышом, которого прячут от глаз общества. Того общества, которое она прежде презирала, которое называло ее анархисткой и коммунисткой. Теперь – то уж ему придется с ней считаться! Она чувствовала страшную усталость, заглушавшую все прочие чувства. Ей хотелось, чтобы ночь не кончалась. Она ненавидела дневной свет и боялась его. Хотелось, чтобы вокруг была темнота. И еще это тепло, влажное тепло, от которого трудно дышать… Беба с ужасом увидела, как первые солнечные лучи пробиваются сквозь шторы. Рядом с ней лежало, будто выжатое, неподвижное чужое тело. Она встала, оделась и на цыпочках вышла из номера.

Большие грузовики и фургоны с какими – то бочками шумели и громыхали, разрывая утреннюю тишину. Рядом, у бензоколонки, сидел на корточках помощник заправщика и курил сигарету. Его воспаленные, гноящиеся глаза ласково смотрели на Бебу. Появились первые прохожие – кто с сумкой, кто с пустыми руками, готовые окунуться в новый день. Мысли у Бебы постепенно приходили в порядок; ночные страхи исчезли. Она снова была собой, Бебой Тандис, готовой вернуться в мастерскую и увидать у входа Рахутиса с Малакатесом, поспешно гасящих сигареты. Ей уже виделись поставки, сделки, заказы, все эти повседневные заботы о хлебе насущном, о том, как бы продержаться еще один день. Беба подняла голову и отыскала окна номера, снятого лейтенантом. Жалюзи были опущены. Она представила себе лежащего там огромного, неподвижного дракона, который временно был не в состоянии бесчестить девушек, отбирать урожай, обкладывать налогами. Беба прогрела мотор, сняла машину с ручного тормоза и нажала на педаль газа. Спустя некоторое время маленькая «Шкода», будто запыхавшись, остановилась возле двухэтажного дома, в котором помещалась мастерская.

Дни шли за днями, долгие и пустые. Все трое старалась изо всех сил, но с отчаянием видели, что прибыль еле – еле покрывает убытки. Беба забросила медицинские книги, стала реже наведываться в клинику, проводя все свое время за бумагами и счетами. Она помогала Спиросу и Васосу нанизывать на проволоку стеклянные бусинки, украшать светильники и собирать люстры.

В последнее время друзья – холостяки стали похожи на медленно идущие корабли; передвигались они с трудом, подолгу стояли перед входом в мастерскую, рассеянно глядя по сторонам. Один высокий и хромой, похожий на аиста, другой – низенький астматик с совиными глазами. Они еще перешептывались, как прежде, но теперь в голосе у них звучала усталость и обида на то, что Беба редко спрашивает, как им живется, а у них так мало возможности выговориться. Даже налоговый инспектор, однажды нагрянувший с ревизией, застал их за игрой в карты. Из оцепенения их выводили только телефонные звонки. Тогда они нервно вскакивали со своих мест, роняя все, что держали в руках, – будто сквозь них пропустили электрический ток.

А звонили теперь чаще, чем прежде. Когда Беба была чем – то занята, трубку снимали Спирос или Васос. Однажды Спирос услышал мужской голос, спрашивавший госпожу Тандис. Голос был ему не знаком. В другой раз, когда к телефону подошел Васос, Беба подбежала, вырвала у него из рук трубку и заговорила лишь тогда, когда Васос отошел подальше. Потом, сидя на скамейке у двери, Васос и Спирос сопоставили эти звонки и голоса и пришли к выводу, что звонил один и тот же человек. Всегда один и тот же. С того времени они удвоили бдительность. Иногда Беба разговаривала по телефону очень долго, порой даже улыбалась. Иногда рассерженно бросала трубку. В такие минуты, когда телефон звонил и звонил, а Беба не притрагивалась к трубке, друзей охватывал страх. Они сидели, опустив головы и сплетя руки, изредка шевеля большими пальцами, и казалось, что они внезапно утратили дар речи и теперь общаются таким способом.

Однажды у входа в мастерскую остановился «джип», и друзья увидели, как Беба тут же выскочила на улицу. Им не удалось разглядеть ничего толком – они лишь увидели, как из машины вышел высокий военный и отвел Бебу в сторону.

Было ясно, что он оправдывается, а Беба держит себя высокомерно, как бы желая прогнать его прочь. Такая сценка повторялась несколько раз, после нее Беба возвращалась в мастерскую рассерженная и возбужденная. Не проронив ни слова, она садилась за письменный стол, и волосы скрывали ее лицо. А когда Спирос однажды решился подойти к ней и спросить о чем – то, Беба подняла голову и ответила, что если они не в состоянии справиться сами, то она ничем им не может помочь, и что если Богу угодно, то пусть он прервет их дружбу.

Эти слова глубоко ранили Спироса и Васоса. Им понадобилось несколько дней, чтобы прийти в себя. По утрам, когда Беба оказывалась в мастерской, они заставляли себя выдавить: «С добрым утром!» В обед уже больше не провожали ее и не стояли у входа, как часовые, дожидаясь ее возвращения. Спирос стал хромать сильнее. Васос все чаще задыхался от приступов астмы. Две субботы подряд никуда не ездили. На третью субботу друзья уже с утра стали перешептываться и переглядываться. Наконец в обед решили подойти к Бебе. «К сожалению, – прервала она их, – я уже приглашена на вечер. Как – нибудь в другой раз». После обеда она ушла раньше обычного, и ее домашний телефон не отвечал все воскресенье. В понедельник она появилась в мастерской лишь в одиннадцать утра. Глаза были воспалены, лицо помято. Весь день она просидела за письменным столом и ничего не ела. Спирос и Васос расстроились и не на шутку испугались. Сбегав в соседний ресторан, они принесли Бебе кусок курицы. Но она даже не притронулась к еде. В кондитерской друзья купили ей полфунта пирожных безе. Беба попробовала, но есть не стала. Весь день Спирос и Васос только и делали, что стерегли малейшее ее желание, а выполнив его, с надеждой заглядывали ей в глаза.

Несколько дней подряд звонков не было. Но затем «джип» снова начал колесить вокруг мастерской. Под тем или иным предлогом Беба выходила на улицу; то, мол, в киоск за сигаретами, то в булочную за сухариками. Выходила и надолго пропадала. В обед, сидя в ресторане, Рахутис и Малакатес строили планы: как спасти Бебу, как избавить ее от этого наваждения. Этот военный «джип», круживший вокруг мастерской среди бела дня, выводил их из себя. Они даже бледнели от злости. Впрочем, в мастерской они вели себя по отношению к Бебе очень деликатно. Так обращаются с человеком, не подозревавшим, что у него начинается оспа. Они изо всех сил старались казаться прилежными и аккуратными – через день меняли рубашки, дважды в день брились у цирюльника и не упускали случая сделать Бебе приятное. Дарили ей то расческу, то крем для лица, то что – нибудь, любовно упаковывая каждый подарок и перевязывая его розовой ленточкой. Но Беба ко всем этим знакам внимания была равнодушна.

Однажды рано утром, когда Васосу и Спиросу только что принесли кофе и они, наклонившись над чашечками, втягивали губами пенку, Беба вихрем влетела в мастерскую и объявила, что ее не будет неделю, а то и две. Она уезжает. Рахутис и Малакатес чуть не захлебнулись. Разом закашлялись, на глазах выступили слезы. Они посмотрели друг на друга с недоумением. «Неплохо было бы, – продолжала Беба, – чтобы вы за время моего отсутствия, когда вся ответственность ляжет на вас, не зевали и работали как следует. На всякий случай я оформлю на вас доверенность и дам особые полномочия. Будете подписывать векселя и, если понадобится, снимать деньги с моего счета в банке. И еще, – Беба запнулась, – прошу вас хоть изредка навещать Власиса в клинике, а то ему там скучно одному…» От этой последней ее просьбы у друзей подогнулись колени. Оставив все дела, они весь день слонялись по мастерской как неприкаянные. Беба предложила поужинать вместе, а заодно и поговорить – в одном ресторане в Халандри, где подают мясо, поджаренное на углях.

Был чудесный зимний вечер. За стеклами «Шкоды» виднелся повисший в небе лунный серп, который, казалось, подмигивает им. Беба была в черном вечернем платье с вышитыми рукавами. На руках у нее были серебряные браслеты, а на шее – кулон со святым Симеоном. Спирос и Васос были в галстуках и темных костюмах. И разве имело значение, что пиджаки на них сидели мешком, будто с чужого плеча, а галстуки были давно обтрепаны на концах?

Это была песня их юности. Она кружила им голову, как острое вино. Сидели молча, часто вздыхая. Лицо Бебы светилось радостью, а на лицах друзей – холостяков разгладились морщины. Они будто вновь обрели и утраченную любовь, и юношеский задор. Склоняясь над тарелками, друзья тайком заглядывали Бебе за вырез платья. Спирос, как всегда, рассказывал об Америке, а Васос говорил о лекарствах, стараясь не упомянуть ненароком о Власисе. Он не сомневался, что в лекарствах и таился корень зла. Затем, уже хорошенько подвыпив, они взобрались на стулья и, обнявшись, запели: «Расступись, скала, дай дорогу мне», «Старый Димос умер». Пели серенады, романсы, пели Херопулоса, Суюла, Хаджидикиса11. Около полуночи в обнимку вышли из ресторана и сели в машину. Весело смеялись, ехали по улицам Кифисья. Потом притихли и через площадь Синтагма и улицу Макриянни ехали уже молча. У поворота на Неа Смирни Беба вспомнила, что еще не отдала друзьям ключи от сейфа, того самого, где хранились ее драгоценности и облигации. Остановились в переулке. Васос и Спирос целых десять минут преданно смотрели ей в глаза и слушали ее наставления, будто приобщаясь к святая святых.

Когда и это кончилось и пришло время расставаться, друзья не выдержали. Они заплакали, как маленькие дети. Всхлипывая и рыдая, они уверяли Бебу, что другого такого человека, другой такой замечательной женщины у них не было и больше не будет, и заставили ее поклясться, что она им будет писать и звонить. И если бы Беба не открыла дверцы машины, Васос и Спирос так и остались бы сидеть в «Шкоде». Только теперь они наконец вышли из машины и нехотя побрели домой.