Вечерами Беба Тандис, сидя за столом и поставив ноги на коврик, погружалась в расчеты. Приближалась зима, а они еще и драхмы не выручили. То клиенты под разными предлогами задерживали платежи, то поставщики отказывались снабжать мастерскую.

Беба закрывала книги и закуривала. Облокотившись на руку, она снова и снова пыталась найти выход. Похоже, не оставалось ничего иного, как самим ехать и разбираться со всеми на месте. Потому что – объясняла она Власису – переписка и звонки это одно, а непосредственный деловой разговор – совсем другое. Тогда им уже не отвертеться. И поскольку ей как женщине будет трудно справиться одной, ехать надо вместе. Надежным клиентам они дадут новые кредиты, а на тех, кто увиливает и не платит, подадут в суд. Сейчас, когда их маленькому кораблю грозила опасность, Беба забыла об остальных проблемах. «А мастерская, что будет с мастерской?» – волновался Власис. На это у Бебы уже был готов ответ: в мастерской останутся Рахутис и Малакатес. Это самые подходящие люди, работать они умеют, к тому же друзья.

Все было оформлено в мгновение ока. Васос расположился за письменным столом, Спирос взял на себя все хлопоты, сделки с заводами и банками. Перечислили еще раз основные обязанности, передали расчетные книги, деньги. Беба взяла только ключи от сейфа, где хранились акции, рубиновая брошь и жемчужное колье. В пятницу после обеда Беба съездила на «Шкоде» на техосмотр, а в субботу утром супруги двинулись в путь. «Могли бы и другой день выбрать», – ворчал Васос. «Как же мы поедем в "Мариду" без Тандисов? Что о нас люди скажут?» – вторил ему Спирос. И все время, пока Беба заводила машину и выезжала на улицу, Власис, сидевший рядом с ней с плащом на руке, молча глядел на мастерскую, мелькавшую в зеркальце.

Там свисали с потолка бесчисленные люстры: бронзовые каркасы с дешевой позолотой, «оплывшие» свечи, покрытый еле заметными трещинами хрусталь, лопнувший еще при получении, а уж потом помутневший от времени и пыли, бра под ампир, настольные лампы в стиле какого – то Людовика, торшеры «а – ля Мария – Антуанетта» со штампованными узорами на абажурах из пропитанной парафином бумаги «под папирус». Одного за другим он вспоминал клиентов, бравших весь этот стеклянный хлам. Векселя, рассрочки, морщины, седина…

А в глубине мастерской он мысленно видел склоненного над счетами Васоса. В очках, съехавших на кончик носа, он казался доисторической черепахой, с любопытством высунувшей голову из панциря, чтобы поглазеть на мир. Рядом с Васосом стоял Спирос и, слюнявя палец, пересчитывал деньги в пачке. Власис представил себе, как он выглядел в Корее – в берете набекрень и заношенной гимнастерке десантника. Затем вдруг он явственно увидел, как Спирос на корабле возвращается домой – небритый, с поднятым воротником и потухшей сигаретой во рту. Сердце Власиса сжалось – ему стало жаль своих одиноких друзей, махавших им вслед. В зеркальце «Шкоды» они становились все меньше и меньше, пока не скрылись за поворотом.

В субботу в Ламии к полудню супруги Тандис уже справились с основными делами, а мелкие перенесли на понедельник. В воскресенье знакомились с городом. Осмотрели памятник Дьякосу7, пообедали в ресторане «Елисейские поля» на площади Элефтериас…

После обеда гуляли в парке. Вокруг скульптуры эвзона8 играли дети, отчаянно крича. Их матери чинно сидели на лавочках, вязали и с гордостью смотрели на детей. Вечером супруги пошли в кино, и когда уже совсем поздно вернулись в гостиницу, в номере наступило гнетущее молчание. В понедельник утром маленькая «Шкода» выехала в Фессалию.

В полдень по центральной площади Ларисы, фессалийской столицы, сновали одуревшие от зноя люди. Под козырьками магазинов у дверей торчали приказчики, глазея на проходящих девушек. Жевали резинку, не вынимая рук из карманов. Хозяева же будто сквозь землю провалились. Супруги Тандис находили их в кофейнях – многие резались в карты, не выпускали изо рта потухших окурков. На Бебу они глядели, как на мираж, – и продолжали игру. Но Беба не сдавалась, и под ее упрямым натиском они начинали ныть и жаловаться на трудности, указывали на своих бесчисленных ребятишек, уверяли, что их жены не могут купить лишнего платья. Власис отступал. Но Беба размахивала перед носом торговцев их собственными расписками и быстро прибирала их к рукам. Эти же самые люди, объясняла она Власису, без зазрения совести спускают в тавернах с девицами по пятьсот драхм за вечер. «Их не жалеть надо, давить», – говорила Беба. А одному оптовому торговцу стеклом по имени Сакалис она даже устроила через адвоката целый скандал. Не успел адвокат положить телефонную трубку, как Сакалис примчался с деньгами и дорогим подарком. Расстались лучшими друзьями.

По вечерам Лариса как бы уменьшалась в размерах. Город был сдавлен густым мраком, сквозь который даже электрические огни прорывались с трудом. В это время бар в гостинице наполнялся коммерсантами, высокопоставленными чиновниками и владельцами предприятий. Они полукругом усаживались перед телевизором – неуклюжие, с гладкими затылками, – а над ними под потолком мерно гудели вентиляторы. Изредка кто – нибудь из них открывал записную книжку, шел звонить по телефону и опять садился к телевизору. Около десяти часов бар пустел. Было слышно, как одна за другой запирались двери номеров, как кто – то из запоздалых постояльцев вызывал лифт, а затем доносился ровный шум поднимающейся кабины. Ковры в коридорах заглушали шаги. Гостиница погружалась в глубокий сон. Лишь из номера Тандисов бессонной полоской струился свет.

Лежа на боку, свесив руку с постели, Беба просматривала журналы. Глаза слипались; она закрывала их на секунду, а затем раскрывала опять, чтобы перевернуть страницу. Рядом лежал Власис с раскрытой книгой в руках. У него в чемодане их было несколько: «Остров сокровищ», «Робинзон Крузо» – все знакомые и любимые. Потом Беба бросала журнал и выключала свет. Власис продолжал лежать с книгой на груди.

В темноте тело жены, накрывшейся простыней с головой, напоминало ему африканские песчаные барханы; жалюзи на окне напоминали морские волны, а неоновая реклама у входа в отель – маяк, мигающий на мысе. Власису вдруг показалось, что он потерпел кораблекрушение и его выбросило на неизвестный остров. Когда он стал искать дорогу вглубь острова, за одним из холмов внезапно появилась огромная финиковая пальма, по которой лазили две обезьянки: одна толстая с одышкой, другая – юркая и худая, но как будто хромая на одну ногу. Они быстро забрались на верхушку и уставились на него. Лишь теперь Власис понял, что это Рахутис и Малакатес; обезьянки гримасничали и делали какие–то знаки длиннющими волосатыми лапами.

Лежавшая рядом Беба спокойно дышала. Под батистовой ночной рубашкой в цветочках грудь ее то подымалась, то опускалась, как будто в такт какой – то песенке. Осторожно, чтобы не разбудить, Власис протянул руку и коснулся ее ладонью – не то ночной рубашки, не то обнаженного тела. Вначале по его пальцам словно пробежал электрический ток; затем все его тело замерло, точно в оцепенении.

На следующее утро перед ними под слепящими лучами солнца во всю ширь раскинулась фессалийская равнина. В поле женщины в платках что – то прореживали, пололи. Их склоненные тела сливались в одну линию с горизонтом. Поле бороздили тракторы; дети сидели на них гроздьями. А вдалеке сновали на повозках, груженных корзинами, детишками и собаками, крестьяне – фессалийцы. На лицах у них такая беспробудная дремота, что начинает сосать под ложечкой. Под мерное покачивание машины Власис расслабился и представил себе, что едет на телеге, запряженной старыми клячами, крупы которых облепили мухи. Он едет сперва по проселку, а потом по еле заметным тропкам, все дальше и дальше от людей, от цивилизации. Вереница деревьев над ним освежающе шумит листвой. Целый мир букашек копошится на зеленом ковре; насекомые и птицы рассекают осеннее небо, сопротивляясь неистовому ветру. А солнце царственно парит над горизонтом… В жужжании «Шкоды», ровно идущей со скоростью девяносто километров в час, Власису слышался голос жены, перечисляющий имена клиентов, счета и долги. В зеркальце он видел ее лицо, закрытое большими темными очками, и белую ленту в волосах.

Эту самую ленту он увидал впервые много лет назад в грузовичке, колесившем по афинским предместьям: Гераклион, Петруполис, Неа Лиосиа, Калогреза. Беба с группой рабочих и студентов распространяла листовки. Они «прочесывали» целый квартал сразу, обходили все дома и таверны, приглашая жителей в пустые школы и общинные клубы, где лысеющий блондин в очках произносил зажигательные речи. От возбуждения на щеках у Бебы появлялся румянец – так она была поглощена подготовкой митингов и распространением листовок. Румянец не сходил с ее щек и когда они поздно вечером говорили за столиком дешевого ресторана о свадьбе, о мастерской, обсуждали планы на будущее. На следующее утро агитгруппа снова колесила в своем миленьком грузовичке по городским кварталам, провозглашая лозунги о повышении заработной платы, самоуправлении и народном правительстве.

Теперь он не мог представить себе, что за рулем рядом с ним сидит та самая женщина. Он вдруг подумал, что фамилия ее вовсе не Тандис, что ничего подобного и в помине никогда не было, что она просто старшая родственница той, которую он любил когда – то. Если бы он мог остановить машину, увлечь Бебу на лужайку и обнять как прежде, когда она все бросала и приходила к нему. Жена скосила глаза в его сторону, и Власис ощутил ее изучающий взгляд из – под темных очков. А маленькая «Шкода» все глубже увязала в прибылях и убытках маленькой стекольной мастерской, в темноте надвигающейся ночи.

Проехали Аксиос, показались Салоники. По обеим сторонам дороги теснились дубильни и пивоварни, заводы, обрабатывающие дерево и железо. По дороге тянулись вереницы грузовиков, трехколесных фургонов и мотоциклов. Беба сняла темные очки, включила отопление и накинула пальто. Под звуки радио, транслировавшего футбольный матч, Власис курил одну сигарету за другой. Цвет лица у него бы неважный, какой – то землистый; он нервно потирал руки. Въехали в пригород. Рядом с виллами в византийском стиле, обсаженными лаврами и кипарисами, возвышались многоэтажные дома, а между крытыми рынками и турецкими банями виднелись мраморные подъезды отелей.

В одном из них, что на улице Эгнатия, супруги сняли номер. «Пусть эти торгаши видят, – сказала Беба, – что мы живем не где – нибудь, а в шикарной гостинице».

Чулки ее промокли, и она повесила их над ванной. Затем сняла трубку и попросила срочно соединить с Афинами. Свернувшись калачиком на постели и укрывшись одеялом, Беба все спрашивала и спрашивала, что – то выясняла и уточняла. Власис слышал в трубке голос Васоса, глуховатый и хриплый, то и дело прерываемый одышкой. Он представил себе, как там, рядом с Васосом, стоит Спирос, усиленно морща лоб, а потухшая сигарета, прилипшая к его нижней губе, беспокойно вздрагивает. Похоже, им обоим удалось втиснуться в телефонный провод, так что из трубки с минуты на минуту покажется пара симпатичных лилипутов.

Положив трубку, Беба закурила и посмотрела на мужа холодным, неподвижным взглядом. Власис хотел спросить о мастерской, о друзьях, но что – то во взгляде жены заставило его отложить разговор. Позже Беба заказала себе в номер холодное жареное мясо и бутылку кока – колы. Власис выпил только стакан кефира и сразу лег. И хотя поужинал он легко, ему казалось, будто какая – то тяжесть в груди мешает заснуть, и он долго вертелся в постели с боку на бок.

Потом он никак не мог вспомнить, в какой связи в ту ночь перед его взором предстал отец Бебы – седой, с подстриженными усами и лукавыми голубыми глазами. Он лежал в гробу, в красном галстуке, темном костюме, убранный белыми цветами. Казалось, старик просто отдыхает на мягком диване с подушками, – купленном, помнится, на улице Патисион, – и вот – вот протянет руку за лежащими рядом сигаретами. Курил он сигареты «Ариста» фабрики Мацангоса, вечно записывая на пачке то имена, то номера счетов или телефонов. Он мог разговаривать и одновременно перемножать в уме большие числа. «А дети – то, – спросил он, обернувшись к Власису, – как думаешь, дети когда у вас появятся?»

Он вспомнил, как Беба, беременная на пятом месяце, ходила по заставленной громоздкой мебелью двухкомнатной квартире, которую они сняли тогда в районе Руф. Взгляд ее был обращен в себя, словно ей хотелось поскорее увидеть ребенка. Ребенок ворочался в ней, а Беба теряла сознание, ее тошнило. Но однажды, на день святого Симеона, ребенок перестал шевелиться. В клинике, где Бебе сделали аборт, Власис днем и ночью сидел у ее кровати, менял компрессы, отваром шалфея смачивал пересохшие губы. Беба лежала неподвижно, глядя на картину, где архангел Гавриил является деве Марии. Картина называлась «Непорочное зачатие». Здесь, в гостиничном номере, Власису хотелось положить ей на грудь голову, обнять руками живот. Но Беба спала, и ему показалось даже, что жена улыбается во сне. Эта улыбка делала ее похожей на отца, напоминая Власису его красный галстук и голубые глаза. На другой день утром, когда Власис проснулся, Бебы рядом с ним уже не было.

На улице Эгнатия моросил мелкий дождь. С непокрытой головой, кое – как запахнув плащ, Беба спешила в квартал Вардари. Навстречу ей торопились буднично одетые люди: все оттенки серого вперемежку с дешевеньким красным, морщинистые лица, согбенные фигуры – видно было, что некоторые просто больны. Это был поток поденщиков, лавочников, ремесленников, мелких служащих вкупе со школьниками из отдаленных кварталов, ночными сторожами, рабочими из Ксанти и Комотини, приехавшими в поисках работы. От них пахло луком и чесноком, на лицах глубокими бороздами залегли повседневные заботы.

Когда – то Беба мечтала о такой жизни… Она вспомнила, как в детстве ездила с отцом из Эгиона в Патры получать товар. Они сливались с шумной городской толпой, растворялись в ней. Здесь у каждого, и у мужчин, и у женщин, был свой запах… Потом они ходили на склады, где конторщики оформляли накладные, и на пирс, где огромные краны переносили ящики с шампанским, снабженные надписями «Осторожно – стекло». Ближе к вечеру гуляли по набережной среди прочей фланирующей публики, среди оценивающих взглядов, шушуканья и болтовни о политике в кофейнях. Ощущение вернулось. Пьянящее веселье от общения с молодежью, которая по утрам работала в деловом квартале Хатиа и на улице Афинас, продавая американские часы и меняя в банках валюту, а по ночам расклеивала листовки. И она, в ситцевой блузке, вместе с совсем еще зелеными рабочими пареньками, которые только и думали, как бы прижать ее втихомолку к себе, глубоко вдыхала запахи громадного города и не могла надышаться. Затем она поступила в Университет. Принимала участие в демонстрациях, удирала от фашиствующих молодчиков, которые с дубинками в руках кружили вокруг площади Омония, толкалась в коридорах Асфалии, всегда заполненных студентами и противниками режима.

Беба смотрела на спешивших мимо людей, на их ссутуленные спины. Как они непохожи на тех демонстрантов, которым она раздавала листовки… Несмотря на дождь и холод, они покорно идут своей дорогой… Переговорив с торговцами и уладив дела, Беба в своем нейлоновом плаще пошла обратно в гостиницу. Дождь все моросил, и волосы у Бебы намокли. В роскошном вестибюле отеля она взяла ключ у сидевшего за стойкой портье, и лифт, подвешенный в бетонном колодце, поднял ее на шестой этаж, где ее ждали Власис Тандис и интересы предприятия. На другой день утром маленькая «Шкода» взяла курс на Серры.

На восьмом километре в местности, называемой Скотуса, машина вдруг резко дернулась и остановилась. Беба стала осматривать радиатор, проверять динамо – возможно, сел аккумулятор. Власис, сидя неподвижно на своем сиденье, разглядывал местность. То тут, то там в земле виднелись трещины и какие – то дыры; слой черной пыли говорил о том, что где – то поблизости находятся лигнитовые шахты. Кругом росли вереск и папоротники по грудь. В джунглях этой растительности преобладал темно – зеленый кустарник, а над ним возвышались дубы и ореховые деревья, отбрасывающие царственную тень. Листва одного дерева сливалась с листвой другого, и лишь сквозь небольшие просветы было видно, как рельеф разворачивается по ту сторону деревьев. Беба хотела попросить мужа достать отвертку и подержать капот, но Власиса уже не было в машине; он перелез через кромку дороги и забрел в гущу папоротников, шуршавших ему вслед, точно покрывало из грубого шелка. Лицо его светилось детской радостью.

«Власис, ты где?» Так мать звала его нежно: «Власис! Сыночек!» А он сидел в своей комнате – задумчивый, окруженный книгами. «Пошевеливайся, – говорила мать, – брось свои мечтания. Не можешь сосредоточиться – хоть по дому помоги». И когда позже, уже после свадьбы, Власис высказывался против всякой политической деятельности, Беба называла его реакционером, буржуа. Это удивляло Власиса. Хотя его семья придерживалась правых взглядов, он не разделял их и, получив кое – какое образование, женился на демократке. Именно по этой причине в армии его зачислили в категорию неблагонадежных…

«Власис, ты где?» – доносился сквозь заросли папоротника голос жены. Он мог бы различить его среди тысяч голосов. Власис вернулся. Они стояли на дороге, пока наконец не показалась машина – «Фольксваген» с иностранным номером. Беба остановила ее.

Из машины вышел парень и, подняв капот «Шкоды», полез в мотор. Его длинные волосы развевались по ветру, а глаза – голубые, детские, насмешливые – смеялись, казалось, над отчаянием Бебы. «Ничего нельзя сделать, – сказал парень на ломаном греческом. – Машине давно пора на свалку». Впрочем, он может их подвезти. Общими усилиями «Шкоду» отодвинули на обочину, затем заняли места в «Фольксвагене»; Беба села рядом с водителем, Власис – на заднее сиденье, где валялись карты автомобильных дорог, пачка сигарет «Голуаз» и спальный мешок.

Сперва все молчали. Власис видел перед собой спину жены, видел, как она старается сидеть прямо, чтобы скрыть досаду. Постепенно Беба разговорилась с водителем, стала расспрашивать его о целях путешествия. Парень смеялся и пожимал плечами. Никакой конкретной цели у него нет, путешествует ради удовольствия, хочет получше узнать другие страны. Казалось, парень не просто держится за руль, а ласкает его. Скорости он переключал с ловкостью автогонщика, изредка поворачивался вполоборота к Власису, чтобы спросить, удобно ли ему. Власис сидел неподвижно, хватаясь за ручку на поворотах.

Куда же он поедет из Серр? Собирается ли продолжать путешествие по Греции? Турист бросил на Бебу выразительный взгляд и улыбнулся широкой, белозубой улыбкой. Нет, он не собирается долго здесь оставаться. Посмотрит город и поедет дальше – Ксанти, Комотини, Александруполис, – а затем в Турцию. Хочется повидать Стамбул и увидеть женщин, прячущих лицо под паранджой. Он достал пачку «Голуаз» и предложил закурить. Беба с опаской вытащила сигару. Власис отказался и достал свои: вот уже много лет он курит только «Ассос». Турист сказал, что греческому научился в Париже у одной гречанки, студентки, когда сам там учился. «А теперь вы больше не учитесь? Чем же вы занимаетесь?» Его отец, – рассказывал парень, – хотел, чтобы он получил юридическое образование. Отец у него голландец, мать – француженка. Однако он предпочитает путешествовать. «А как вам понравилась Греция?» Красивая страна, одна из самых красивых; но родиться греком он бы не хотел. «Очень тяжелая жизнь здесь у вас», – добавил парень. Весь этот диалог Власис выслушал молча, ожидая, пока догорит его сигарета, а затем поспешно выбросил окурок в окно. Вскоре показались первые дома Серр.

Сняли номер в отеле. После безуспешных поисков авторемонтной мастерской Беба пригласила иностранца отужинать с ними. Молодой голландец пожал плечами. «Не исключено, – сказал парень почти серьезно, – что ближе к вечеру наступит конец света, поэтому не в моих правилах брать на себя какие – либо обязательства». Он рассмеялся, завел мотор и уехал, оставив на прощанье облако выхлопных газов. Ужином в ресторане Беба осталась недовольна. Картофель недожарен, мясо слишком жесткое. «Ты ничего не понимаешь, – говорила она Власису. – Ты привык жить на всем готовом, а я всю жизнь всего добивалась сама». «Хоть бы все уладилось», – думала она по дороге в отель.

Фасад отеля был густо обвит плющом, штукатурка во многих местах облупилась, длинные белые коридоры, постояльцев не видно; Бебе показалось, что они попали в психиатрическую лечебницу, а по коридорам расхаживают врачи и санитарки, переодетые официантками и горничными.

В просторном номере Беба вяло расстегнула молнию на юбке, и та медленно сползла на пол. Затем подошла к зеркалу, уперлась руками в бедра и стала поворачиваться всем телом то в одну, то в другую сторону; только после придирчивого осмотра она наконец улеглась в постель. Прежде чем погасить свет, заговорила о молодом голландце, похвалила его веселый нрав и независимость. «А тебе он понравился?» – спросила Власиса, раздосадованная его молчанием. «Да», – односложно ответил тот и выключил свет.

В ту ночь Власису приснилось, что он оказался на восьмом километре в местности, называемой Скотуса, в гуще папоротников, которые росли как на дрожжах и душили его; он закричал, но крик потонул в шуме мчавшихся мимо автомашин. Вдруг перед ним точно из – под земли вырос гигантский таракан; на спине у него сидели голландец и Беба и, обнявшись, следили в зеркальце, как Власис медленно погружается в одно из пробуренных для добычи лигнита отверстий… На следующий день утром Беба поручила Власису разыскать авторемонтную мастерскую, а сама оделась, причесалась и пошла по делам.

Большой стекольный завод фирмы «Алаоглу и Карабесинис» находился в одном из переулков близ центральной площади Серр. Без обиняков Беба приступила к делу: извлекла из сумочки счета и выложила на стол. Алаоглу, старик с белыми как хлопок волосами, надел очки и принялся за счета. Карабесинис же, густобровый мужчина средних лет, с большими волосатыми руками, только пробежал их глазами и принялся изучать Бебу. Он пристально рассмотрел ее с ног до головы; лодыжки, бедра, талию, грудь. «Знаете ли, – начал он наконец, – все эти ваши счета – компетенция нашего бухгалтера. Мы – то сами поставками не занимаемся. Но, конечно, бывают и исключения…» Между тем старик достал с полки толстую бухгалтерскую книгу и, водя пальцем, стал сравнивать колонки цифр с данными Бебы. Он сидел, не поднимая головы, и было видно, что ему не до шуток. Карабесинис выразительно поглядел на него и опять повернулся к Бебе.

«Да, кстати, что вы делаете вечером? Если не возражаете, можно встретиться где – нибудь в другом месте и спокойно потолковать о делах… Вы же видите, – он сделал широкий жест рукой, – здесь не место принимать гостей. Здесь неубрано и грязно… Я бы предпочел встретиться за городом, в каком – нибудь ресторанчике. У нас в Серрах есть прекрасные рестораны», – говорил он, подталкивая Бебу к выходу. Кровь бросилась ей в голову. Ей вдруг захотелось размахнуться и ударить его так, чтобы на лице остался шрам от обручального кольца, но тут старик поднял голову: «Костас, – обратился он к Карабесинису, даже не взглянув на Бебу, – мы должны госпоже Тандис четыреста тысяч». – «Надо поглядеть, есть ли у нас сейчас деньги, – сказал Карабесинис после минутной паузы. – Действительно, задолженность немалая, но вы, госпожа Тандис, должны принять во внимание падение спроса, особенно после повышения налогов, нестабильность курса валют, общий кризис… Нет – нет, время совершенно неподходящее, и вообще я не понимаю, как вы решились на такую поездку». – «Костас, позвони – ка лучше в банк», – спокойно сказал старик и предложил Бебе сесть.

Через полчаса Беба могла уже записать себе в актив двести тысяч наличными; остальное обещали уплатить частями в два месяца. Кроме того, она приняла приглашение Карабесиниса на ужин, где тот обещал представить ей одного из своих менеджеров, что было Бебе весьма кстати. Они расстались, договорившись встретиться вечером, часов в восемь. Глаза Крабесиниса так и блестели от похотливого нетерпения. Лицо Бебы стало снова спокойным и самоуверенным.

Вернувшись в гостиницу, Беба нашла мужа расстроенным и подавленным: в мастерской с ним обошлись очень грубо. Власис то и дело вытирал лоб полинявшим носовым платком. «Не переживай, – утешала его Беба, – я уже все уладила. Да, чуть не забыла: сегодня вечером мы ужинаем с Карабесинисом. Занятный тип и нахал ужасный, я хочу тебя с ним познакомить». И Беба натянуто рассмеялась.

Обедать пошли в ресторан Камиласиса. Зал был переполнен, и столик им поставили прямо на тротуаре. Беба заказала рецину9. Пригубив вина, Власис наклонился и выплюнул его прямо на тротуар, на глазах у прохожих. У всех у них были прыщеватые, плохо выбритые лица, на лбу – глубокие морщины. Многие шагали сгорбившись, будто несли тяжелую ношу. Женщины все были полные, а мужчины, наоборот, страдали болезненной худобой. Дойдя до угла, они оборачивались и краем глаза смотрели на чету Тандис. На Бебе было белое шерстяное платье с глубоким вырезом, а на ее муже – осенний костюм в узкую полосочку и галстук. Власис с трудом подносил вилку ко рту, а Беба ела с аппетитом, отвлекаясь лишь затем, чтобы рассказать еще что – нибудь о своем визите к владельцам фирмы.

Симпатичный старик этот Алаоглу, настоящий коммерсант старой закалки, хотя и ворчун. А что касается Карабесиниса, то достаточно увидать его бритую голову и жирный загривок, и все станет ясно. «Знаю я таких: во время оккупации они сотрудничали с гитлеровцами, а после освобождения не только отвертелись, но еще и хозяевами стали. Могу поспорить, я заставлю его плясать под мою дудку. Да, знаешь, – засмеялась Беба, – я ему не сказала, что приду с тобой: он думает, что мы с ним будем ужинать вдвоем». Власис перестал жевать и взглянул на нее. Бебе стало жутко: взгляд мужа был пуст. Казалось, будто зрачки из глаз вдруг исчезли. Они не обмолвились больше ни словом, заплатили по счету и пошли в гостиницу.

После обеда Беба зашла в авторемонтную мастерскую. Ее встретили как старого клиента. «Не стоит беспокоиться, ваша машина будет готова – не сегодня, так завтра… Будет как новая, мадам», – сказал механик, вытирая руки паклей и лаская глазами ее бедра. Убедившись, что здесь все в порядке, Беба вернулась в отель переодеться к вечеру.

Власис заперся в ванной, и Беба долго не могла к нему достучаться. Когда он наконец открыл дверь, лицо его было бледным как бумага. Он тотчас заявил жене, что никак не сможет составить им вечером компанию и что у него нет ни малейшего желания ждать, пока отремонтируют машину. Он прекрасно может вернуться поездом один. Тем более, что к таким путешествиям он привык с детства. Ведь его отец, банковский инспектор, часто брал семью в свои поездки. Путешествие поездом всегда дает ощущение движения, какой – то перемены… Разве так уж плохо иметь маленькие иллюзии?

«Езжай хоть машиной, хоть поездом – мне все равно, – отрезала Беба. – Дело твое! В конце концов я тебе не мать и не гувернантка… А вот на ужин к Карабесинису сегодня вечером пойти тебе придется… Не исключено, что тебе будет противно с ним общаться, но ведь знакомства бывают не только приятные… И не забывай, – добавила она, – у нас с тобой предприятие, и если тебе интересы дела безразличны, то я отнюдь не собираюсь жить впроголодь и умереть в нищете. С меня хватит!» Ее интонация исключала всякие возражения. Власис послушно надел белую рубашку, галстук и золотые запонки, подаренные тестем на свадьбу.

Ровно в восемь «Ситроен» Карабесиниса подкатил ко входу в отель. Мужчины наскоро представились друг другу; Власис сел сзади, как обычно, когда они ездили в чужой машине, и стал смотреть в зеркальце на жену, сидящую рядом с водителем. Ресторан находился примерно в километре от города. Ничего особенного там не было, хотя подавали филе лосося, форель и отборные вина. Карабесинис, которого присутствие Власиса вначале слегка смутило, постепенно разошелся. Он хохотал и хлопал Власиса по плечу, будто школьного товарища. Официантов он звал по именам и то и дело бегал на кухню, чтобы самому проследить за приготовлением заказанных блюд. Ели и пили много; после каждого блюда Беба умело переводила разговор на финансовую тему.

Карабесинис, уже порядком навеселе, был целиком в ее власти. Он без обиняков сообщал о больших барышах, пренебрежительно отзывался о финансовой инспекции, которую, как он утверждал, всегда можно обвести вокруг пальца. Сам того не заметив, он пообещал Бебе рекомендовать ее фирмам в Драме, Комотини и Александруполисе. «Если понадобится, – думала Беба, – я пойду на все, решительно на все, но своего добьюсь!» В груди ее нарастал восторг от собственных успехов. Легким движением она откидывала волосы, и они взлетали в воздух. «Выпьем за прибыль!» – поднимал очередной бокал Карабесинис, а Беба чокалась с ним, лукаво улыбаясь. «Улыбка такая же, как у отца», – отмечал про себя Власис.

Под конец Карабесинис настоял на том, что оплатит все сам. Когда вышли из ресторана, Беба не возражала против попыток

Карабесиниса обнять ее за талию. Власис шел чуть впереди. Темнота вызывала у Бебы ощущение шуршащего черного бархата. На обратном пути пели песни, рассказывали сальные анекдоты. «Ситроен» подвез супругов к отелю. Расстались, пожелав друг другу спокойной ночи и приятных сновидений. Утром Власис встал раньше обычного и неподвижно застыл у окна в потоке мутновато – серого света.

Было раннее утро. Город едва начинал просыпаться. Дворники на площади Эмбориу лениво мели тротуары длинными метлами. Чуть дальше разгружали автофургон. В рассеивающейся мгле отчетливо виднелись спины грузчиков. Штабеля ящиков походили на опоры для сооружения египетских пирамид. Власис шел по площади мимо крытых галерей рынка, затем повернул к вокзалу. Высокие кипарисы отбрасывали на тротуар длинные тени. Их зелень еще хранила ночную прохладу. Где–то вверху пронзительно каркали вороны и, хлопая крыльями, перелетали с дерева на дерево. Власису казалось, что этой улице не будет конца, что птицы и деревья будут плыть перед глазами дни, месяцы, годы.

Перрон был длиной метров сорок. Восемь стальных рельсов дружно замерли в ряд. Два пути слева предназначались для пассажирских поездов, один – для маневрирования, а крайний слева – для товарных составов. На правой стороне дома были серые, старые, с мутными стеклами. В разбитых квадратах стеклянной крыши перрона зияло небо. А еще были часы со стрелками, запутавшимися в цифрах. Справа к вокзалу жались завод комбикормов, фабрика искусственного льда, склады сельскохозяйственных кооперативов, где хранилось зерно, кукуруза, хлопок. Штукатурка везде осыпалась, и вниз падали большие куски известки. Звук ее падения перемежался лязгом передвигаемых стрелочником стрелок.

Левая же сторона привокзальной территории, наоборот, вся состояла из новых построек: бетонный домик начальника вокзала с исправными часами, склад, возле которого стояли новенькие станки, таможня, будка диспетчера и резервуар с водой для заправки паровозов. В самом конце платформы – каменная лесенка, по которой можно сойти на тропинку, бегущую по коридору тополей вдоль железнодорожного полотна. Листва тополей отсвечивала серебром. На землю падал легкий белый пух. «Осенний снегопад», – подумал Власис.

От резкого гудка приближавшегося поезда все в нем перевернулось; он почувствовал запах смолы, ощутил во рту вкус козинака, который всегда продают на вокзалах, увидел на перроне реющие по ветру белые платки. А в толпе он увидал вдруг лицо матери – в широкополой шляпе, в каких путешествуют женщины, с красивой вуалью. Власису показалось, что влажные губы матери под вуалью шевелятся и зовут его. И он медленно направился к рельсам.

Вдруг рельсы зашевелились и разошлись; ему показалось, будто сама его жизнь дала трещину. Потоки белоснежного пуха подхватили его, омывали волосы и лицо, расправляли морщины… Власис чувствовал, как на стволах тополей растет кора, всем своим естеством ощущал, как из коробочек выстреливает белоснежный пух… Какие – то тела и фигуры сталкивались и взрывались, за ними спешили новые, вызывая целую цепную реакцию… В бесконечности времени множились и делились числа… Перед ним крупным планом проходила вся его жизнь. Каждая ее деталь достигала гигантских размеров, и это было невыносимо… Власис шел все дальше навстречу поезду, и ему казалось, что достаточно сделать одно движение, один легкий жест – и поезд остановится или исчезнет совсем.

Власис обернулся и увидел людей, бежавших за ним. Он тоже побежал… Спотыкался, падал, снова поднимался – казалось, у него уже не тело, а тесто, всякий раз принимающее при падении новую форму. Власис почувствовал, как его поднимают, и увидел чьи – то бездонные глаза. Они смотрели так, что голова пошла кругом. Ему стало дурно, хотелось закричать, и он прохрипел имя матери. А тополиный пух все падал и падал, сопровождая его падение в пустоту, которое никакая сила уже не могла сдержать. «Идет снег, – подумал он, – снег идет во все времена…» Кто – то поднял Власиса и взвалил на плечи, будто мешок; он не сопротивлялся. Только стонал и тяжело дышал, но не от боли, от досады, отравляющей душу…

Бебе уже все сообщили, и она, полуодетая, ждала на лестнице отеля. Ее большие глаза были темны. Трое мужчин – кто – то из работников отеля и двое прохожих – уложили Власиса в постель и ушли. Они с Бебой остались вдвоем. Она закутала ему ноги одеялом, подложила подушку под вздрагивавшие плечи и села рядышком. Говорила что – то тихим, умоляющим голосом, пыталась вспомнить какую – нибудь колыбельную. Глаза у Власиса были широко раскрыты, и она видела теперь, какого они цвета – желтые, совсем как те таблетки, которые прописал врач, когда муж неделю лечился в клинике. Эту неделю они утаили даже от Рахутиса и Малакатеса… Как ей хотелось, чтобы сейчас с ней рядом был Васос со своей бесконечной болтовней о лекарствах, со своим красноречием, заговаривающим все болезни. Беба вдруг подумала, что позвонить им сейчас было бы столь же нереально, как пытаться установить контакт с марсианами. День прошел, наступили сумерки; на лицо Власиса падал свет от лампы, высвечивал морщины и впадины, редкие брови, запавший рот и будто осыпанные пеплом волосы. Беба сделала ему массаж за ушами и приложила к вискам влажное полотенце. Затем опять села рядом и стала листать журнал.

Врач прописал полный покой, инъекции и таблетки. Нет, не те, что прежде, а новые, более эффективные. «Люди со временем становятся все хуже, а таблетки все лучше», – сказал он Бебе. Доктор рекомендовал поскорее вернуться в Афины и положить Власиса в клинику.

И ведь надо же случиться беде как раз тогда, когда ее планы вот – вот должны осуществиться… Господи, как ей все это пережить?.. «Ничего страшного, все пройдет», – хотела Беба сказать Власису, чтобы и самой поверить в то, что все обойдется. Она то и дело склонялась над мужем. Он лежал молча, глядя на нее, как на чужую. Лишь ночью, когда Беба в полном отчаянии прилегла рядом и задремала, Власис повернулся к жене и стал смотреть на ее черные волосы, расползшиеся по подушке. Ей показалось, что он прошептал: «Нас превратили в червей»; голова его беспомощно упала на грудь. Беба не знала, спать ей или лежать до утра, затаив дыхание.

Наутро чистенькая «Шкода» с новыми амортизаторами и аккумулятором отправилась в обратный путь. Беба в темных очках и с белой лентой в волосах сидела за рулем. На заднем сиденье полулежал Власис. Проехали Салоники, заночевали в Ларисе, откуда двинулись по направлению к Ламии. Радио предупреждало о надвигавшейся грозе. Беба включила отопление, но по ногам все равно тянуло холодом. Она то и дело протягивала руку к сумочке, чтобы убедиться, не забыт ли гигиенический пакет. Внезапно ей пришло в голову, что всем болезням конец, что приближается бесконечная, вечная зима… В зеркальце Беба видела свое лицо со следами времени, отступавшими до сих пор перед восхищением мужчин. Ей хотелось теперь только одного – упасть в теплую постель в их двухкомнатной квартире, которую они снимали в квартале Руф, неподалеку от мастерской. Беба уже не думала ни о прибыли, ни о расширении клиентуры – ей хотелось сохранить хотя бы то, что есть, чтобы обеспечить себе существование на оставшиеся годы. Сквозь слезы она увидала первые мутные огни Афин: они мигали, и казалось, что кто – то подмигивает ей из темноты.