Таня закончила статью с анализом предъявленных возражений и сразу выложила ее в архив МТИ. Не успела она отправить текст, как одна из экспертных групп сделала официальное заявление – в доказательстве Белоиван принципиальных ошибок нет.

Впрочем, это была еще не победа. Разобравшись с формальностями, математики кинулись опровергать квантовую подоплеку Таниной логики.

Таня до неузнаваемости изменилась. Страх, всегда так или иначе осенявший ее мрачной тенью, внезапно исчез. Она как будто выполнила какойто старый договор с жизнью, и жизнь щедро возвращала то, что когдато отняла. Таня дошла до конца пути. Прорвалась сквозь детский ужас, унижение любви, нищету и беспомощность. Доказав проблему неравенства классов, она как будто доказала самой себе собственное право жить.

Таня полюбила долгие прогулки и маленькие ресторанчики, где она часто заказывала кофе и чтото вкусное. В июне оперный сезон заканчивался, и она, хватая с рук билеты, чуть ли не каждый день ходила в Большой слушать, как сплетаются и расплетаются человеческие голоса и мелодии скрипок и флейт. Хаос жизни больше не мучил ее. На рабочую почту приходили приглашения выступить с лекциями в разных университетах мира. Она выбрала Принстон и Кембридж и ждала осени, чтобы улететь на пару месяцев в Штаты и Англию. В лабораторию звонили журналисты с просьбой дать интервью. Математика их не интересовала. Ее спрашивали, что она сделает с милли оном долларов, обещанным Институтом Клэя. Таня мягко улыбалась и вежливо отвечала, что этот вопрос лучше задавать тем, кто представляет себе жизнь как бизнес. Наука устроена иначе, а значит, и этот миллион для нее чистая метафора. Сбитые с толку журналисты настаивали, но она спрашивала, понимают ли они суть задачи о равенстве классов, – и, не дожидаясь ответа, начинала объяснять природу вычислительной математики. Обескураженные журналисты кивали, и Таня видела, как на их лицах все явственнее проступает замешательство – как же это продать читателю?

Вместо привычных оскорблений от коллег в прессе появились пафосные панегирики в адрес Белоиван. Российские авторы обычно нажимали на мощь полученного ею отечественного образования, западные – на уникальность личности гения. Ее фотографии появились на обложках глянцевых журналов. Тане звонили из интернатов, где она училась, поздравляли, приглашали выступить перед старшеклассниками, и она ехала и выступала. Люди, которые до сих пор не обращали внимания на эту плохо одетую серую мышь, теперь рвались знакомиться. Все это вызывало у нее лишь сдержанную улыбку. Никакого удовлетворения от обрушившейся на нее славы она не чувствовала. Чувствовала она другое: пелена, на многие годы окутавшая ее душу, внезапно спала. Математика, державшая ее в плену столько лет, распахнула перед ней двери, сказав: иди, ты свободна. Мир, который столько лет представлялся ей источником хаоса и беспощадности, казался простодушным наивным ребенком, чья голова набита множеством глупостей. Вдохновенные глаза старшеклассников из нижегородского и московского интернатов искупили и сплетни, и мелкие страсти большой математики. Пока дети смотрят на мир такими глазами, он будет незыблем, думала Таня и улыбалась про себя. В конце концов ее детские подозрения, что мир глубоко прекрасен, оказались чистой правдой. А мелочи и недоразумения можно и простить.

Она стала часто заходить к стареющему Маркову, у которого тяжело болела жена. Приносила цветы и продукты, набивая вечно пустой холодильник стариков, готовила им французские блюда, с удовольствием погружаясь в мир женских кухонных хлопот. Марков с женой были всегда рады ее видеть. Они давно привыкли относиться к этой девочке с тяжелым чувством сострадания, настолько беспомощной и пугливой казалась она со своего первого появления у них в гостях много лет назад. Теперь же, закрыв за Таней дверь, они переглядывались и качали головами – бедная сирота превратилась в прекрасную сильную женщину с добрыми глазами.

– Танечка, почему вы не наша дочка, – говорила Вера Михайловна.

– А я и есть ваша дочка, – обнимала ее Таня и с облегчением понимала, что рана, нанесенная ей собственной семьей, наконец затянулась.

И все же самым близким Тане человеком после ее внезапного пробуждения стал Арсений Головин. Между ними возникло нечто вроде безмолвной договоренности – вся научная работа делалась только вместе.

Головин, попрежнему работавший с калибровочными полями Янга – Миллса, все новые повороты логики привычно обсуждал с Таней. Сама Таня приносила ему на проверку конспекты лекций, которые готовилась читать на Западе. Обо всем этом они говорили во время долгих прогулок по Москве или поездок по маленьким тихим городам вроде Коломны или Зарайска, где Таня никогда не бывала. Подолгу засиживались в кафе, вели бесконечные разговоры о квантовых эффектах и суперпозиции, которая почемуто не работала для нелинейных уравнений Янга – Миллса.

Они так сблизились, что их мысли, казалось, продолжали одна другую. Точно теннисисты на корте, они посылали друг другу мячи. Пока мяч находился в воздухе, игра, наука и жизнь могли продолжаться.