Следующий месяц Таня безжалостно резала текст статьи. Ей хотелось сделать ее короче, а аргументы прозрачнее. Выбрасывая целые куски, которые казались ей слишком очевидными, она сократила работу до ста десяти страниц, чем вызвала протест Арсения Ивановича. Он настаивал на максимальной полноте рассуждений. Любой пропуск в логике делал работу уязвимой.

– Почему все сразу признали правоту Гёделя? – повторял он. – Потому что его рассуждения были очевидны. Вам нужно стремиться к тому же.

– Но есть вещи, которые каждый математик понимает интуитивно. Зачем объяснять? – возражала Таня.

Марков, целую неделю изучавший и полный, и краткий варианты, положил конец спорам, настояв на возвращении важных пояснений. В итоге число страниц выросло до ста двадцати трех. На том и остановились. Но тут снова возник спор. Марков требовал публиковать статью в «Математических анналах». Но Таня категорически отказывалась вступать в переписку с редакциями. Вечером 11 августа 2000 года она выложила работу в электронный архив научных статей Массачусетского университета. Теперь оставалось ждать реакции.

И она последовала. Поначалу на всех серьезных математических форумах мира прошла волна обсуждений. Тут же вспомнили скандальное выступление Белоиван и Головина на конференции в Лондоне. После той истории их совместная работа была единогласно признана и даже получила какуюто премию. Но теперь все говорили только о скандале, почемуто обвиняя в нем лично Таню. Научная молодежь обсуждала ее внешность, намекая, что с такими ногами в математике делать нечего. Многие открыто потешались над «русской мисс» и над тем, как популярны попытки решить задачу равенства классов среди дилетантов. Выходило, сам факт того, что «мисс Белоиван» взялась за это доказательство, автоматически делает ее дилетантом. Другие намекали на список задач тысячелетия от Института Клэя: стоит только бедных русских поманить миллионом долларов, и они тут как тут.

Таня не верила своим глазам. Любой профессионал видел, что работа такого объема делается не один год и была начата задолго до того, как составили этот список. Однако многих математиков обуял приступ неуместного остроумия. Казалось, никто всерьез не изучал ее доказательство.

Первым из крупных математиков высказался профессор Джон Миядзаки из Беркли. Он объявил, что доказательство не соответствует классическим правилам логики. Что, по мнению японца, сразу делает рассуждение если и не ошибочным, то по крайней мере труднопроверяемым. Доктор математики Майкл Джефферсон из Принстона подошел к делу тщательнее и уже через месяц опубликовал статью, где высказывал отдельные замечания по поводу ее работы. Сути доказательства они тоже не касались. Тем не менее Джефферсон заключил, что рассуждения Белоиван неверны.

Масла в огонь подлил доктор Питер Чесс из Колумбийского университета. Он опубликовал небольшую заметку, где честно признавался, что работу Белоиван еще не читал. Но, добавлял он, если доказательство верно, он готов доплатить этой смелой русской девушке еще двести тысяч долларов из своего кармана сверх миллиона Института Клэя. Тут же на форумах посыпались комментарии: ставки растут, эта русская может обогатиться.

Только через полгода выступил Майкл Атья. Атья осторожно замечал, что согласен со всеми высказанными формальными замечаниями, но его анализ позволяет предположить, что доказательство Белоиван верно. Вскоре отозвался и Институт Клэя, объявив, что собирает группу квалифицированных экспертов, которые займутся проверкой тезисов статьи. Таня вздохнула с облегчением, но не тутто было. Время шло, вроде бы группа работала, но никаких результатов в печати не появлялось. А математики продолжали упражняться в остроумии. Кончилось тем, что Таня просто перестала заходить на форумы и читать комментарии.

Подходил к концу первый год с момента публикации, когда появилась огромная статья профессора Георгиу Попандопулоса из Мичиганского университета. В статье Попандопулос заявлял, что инициированная им проверка доказательства Белоиван выявила множество ошибок. На основе этого анализа он и его ученики предлагают свое собственное доказательство, полностью верное. Таня неделю изучала статьи грека, пока не убедилась, что он только заполнил очевидные пробелы в ее рассуждениях. Попандопулос почти дословно восстановил первый вариант ее статьи и пытался выдать его за собственную работу.

Легкость и свобода, которые Таня испытала в Лондоне, быстро забылись. Она была в отчаянии. Задача неравенства классов, которой она занималась последние лет пятнадцать, слишком много для нее значила, чтобы равнодушно смотреть, как научное сообщество втаптывает в грязь ее результаты, даже не удосужившись в них разобраться. Дело осложнялось тем, что новой задачи у Тани не было. Она жила только ожиданием – когда можно будет наконец рассказать о доказательстве с трибуны и ответить на вопросы. Ей казалось, что не статья, не формальная публикация, а именно ее живое выступление должно поставить точку в этой изрядно затянувшейся истории.

Кончилось тем, что Таня снова легла на диван, перестала есть, смотрела в потолок и изредка плакала. Каждый день заезжал Головин, стучал, звонил, но она не отзывалась. Математика, прекрасная, совершенная, страстная в утверждении истины, та самая математика, которой она служила столько лет, оказалась страной, населенной не людьми чести, а глупыми самодовольными пингвинами. Тогда зачем это всё, думала Таня. Наука – не концерт самодеятельности, где всем положена грамота за участие. В математике важно не участие, а истина. Увы, пока эту истину мировое научное сообщество не искало. За полгода никто не обнаружил в работе ни одной ошибки. Обсуждение свелось к сплетням и домыслам. Девушка из России, которая смогла решить задачу тысячелетия, очевидно, никого не устраивала. Для большой европейской математики она, не учившаяся и не работавшая у мэтров, всего один раз покинувшая пределы своей родины, оказалась слишком молода, слишком неопытна, слишком непрофессиональна и вообще никто. Таких, читала она между строк ироничных комментариев, в большую математику не берут. Путь туда лежит только через международное признание и авторитет в глазах вершителей математических судеб.

Таня с ужасом понимала, что ее мозг, всю жизнь находивший вдохновение и свободу только в формулах, больше не хочет никакой математики.

Спустя неделю похудевшая и осунувшаяся Таня встала с дивана. И тут же позвонила Головину. Услышав ее голос в трубке, тот, неизменно сдержанный, внезапно закричал:

– Что с тобой случилось? Я с ума сходил. Как ты?

Таня и не заметила, как стремительно они перешли на «ты».

– Поплакала, подумала, в общем, оттолкнулась ото дна и всплыла. Можешь приехать?

– Выезжаю. Привезу еду. Я так понимаю, что кефир прокис, а кофе кончился.

– Вези еду. Будем пировать и веселиться.

Через сорок минут Головин звонил в Танину дверь. Она открыла и обдала его брызгами с только что помытых волос. Таня, все последние годы жившая как монахиня, теперь напоминала валькирию: мокрые волосы черными змеями падали на белый махровый халат, глаза сияли, легкая стремительная фигура плясала в солнечных лучах, льющихся из окна. На дворе стояло лето 2001 года. Весь прошедший год Таня, казалось, несла на себе тяжкий груз. Теперь она выпрямилась, точно отпущенная на свободу пружина.

Ветчина, сыр, салаты из коробок были немедленно раскиданы по тарелкам. Из бездонной сумки Головина осторожно выглянуло горлышко «Алазанской долины». Таня выставила на стол чайные чашки – бокалов не было. Веселье Тани быстро передалось Арсению. Так, хохоча и поглощая пищу, они придумали план действий. Решили, что надо писать вторую статью и разнести в пух и прах все сомнительные возражения коллег, а также поставить на место заигравшегося грека. За год ни одна экспертная группа, а их насчитывалось уже четыре, не смогла предъявить ни одного здравого аргумента, опровергающего Танину логику.

Когда Головин собрался уходить, Таня вышла с ним. Было начало июня. Доцветала поздняя сирень, вотвот должен был распуститься чубушник, откудато тянуло безумным ароматом акации. Таня и Арсений, не сговариваясь, неожиданно почувствовали, что в цветах к ним приближается какаято неведомая новая жизнь.