Однажды в конце теплого московского сентября они сидели в кафе на Маросейке. Таня только что вернулась из Принстона, где ее лекции имели бешеный успех. Ее снова мучили журналисты, но она привычно сводила все личные вопросы к чисто математическим рассуждениям.

– Ты знаешь, – вдруг сказала она, – я уйду из науки.

Головин поднял на нее глаза.

– Я читала лекции и вдруг поймала себя на том, что во мне больше нет математики, – объяснила Таня. – Я ее понимаю, да. Но… как это объяснить, во мне уже нет новой математики. Дверь закрылась. Я ничего не могу и уже не хочу.

– Что же ты будешь делать? Что, если не математика? – спросил Головин.

Таня в ответ пожала плечами и улыбнулась.

– Мне кажется, я по природе не про математику, по крайней мере, не только про нее. Она была моим спасением. Но теперь мне не надо спасаться. Скажем, я перескочила в другую квантовую реальность. А там простая человеческая жизнь. Я больше не хочу быть ученым.

– Ты не сможешь! – покачал головой Арсений.

– Если я останусь в науке и каждый день буду мучиться оттого, что ничего не могу, будет хуже, – рассмеялась Таня. – Если Институт Клэя не соврет и заплатит мне этот миллион, я его возьму. Считай меня меркантильной, но я его возьму. Куплю под Москвой дом с садом, буду сажать цветы, ухаживать за яблонями. Ну и еще возиться с твоей квантовой физикой. Но математика для меня кончилась. И мне не жаль.

– Не загадывай, – улыбнулся Головин, – ты гениальный математический инструмент.

– Хочешь сказать, что молотку не стать отверткой? Но все не так просто. Я давно об этом думаю. Уйти из науки – это я не сейчас придумала. Я летела в Штаты и както очень ясно увидела свое будущее: лаборатория, все работают, думают, а я сижу свадебным генералом и отвечаю на вопросы журналистов. И вот тут мне стало смешно. Будем считать, что инструмент сломался. Свадебный генерал разводит укроп.

– Давай сначала с суперпозицией разберемся. У меня есть одно подозрение…

И они снова утонули в калибровочных полях. Вышли из ресторана около десяти вечера, изрядно измученные долгим погружением в математический космос. Вокруг была осенняя Москва, заваленная опавшей листвой и полная тонкого запаха прели. Откудато тянуло дымом костра. Они переглянулись и отправились на поиски живого огня, который ктото развел в центре столицы.

Костер обнаружился по соседству, в глубине квартала старых купеческих лабазов и низких приземистых домиков, лепившихся друг к другу в вечном страхе перед близящимся сносом. Посреди дворика, скрытого в сложном лабиринте дряхлых строений, обшарпанных, но крепко укорененных в столичной земле, приютился пересохший фонтанчик. Гипсовая девушка с кувшином сидела на камне у парадного крыльца старой городской усадьбы. Скромный одноэтажный дом в классическом стиле не ремонтировали лет сто. Ступени крыльца совсем обветшали, четыре коренастые колонны у входа были исписаны граффити. Сам дом немного осел с одного края и выглядел сейчас точно офицерская фуражка, лихо сдвинутая набекрень. Два старых фонаря у крыльца давно разбили. Чугунные литые столбы с изысканным ажурным навершием, где когдато висели стеклянные светильники, тускло чернели в свете костра, словно монашеские фигуры в низко надвинутых клобуках.

У огня сидели два парня и девушка; ее волосы, покрашенные в зеленый цвет, странно мерцали в темноте. Когда Головин с Таней подошли ближе, их встретили три пары настороженных глаз.

– Можно мы тут постоим? – спросил Головин. – Хочется посмотреть на огонь.

Один из парней, бритый наголо, с вытатуированной на щеке кровожадной мордой дракона, молча поднялся, вынес из темноты два ящика и поставил перед Таней с Арсением.

– Присаживайтесь. – Несмотря на зверский вид тату, его голос звучал вполне гостеприимно.

Внезапно девушка с зелеными волосами достала изза спины гитару, перебрала струны и запела высоким чистым голосом:

Таня чувствовала на лице жар огня. Костер, разложенный возле облупленного бортика старого фонтана, выхватывал из темноты профиль девушки с кувшином, из которого когдато струилась вода. Густая безлунная ночь обступала со всех сторон, и казалось, что там, во тьме, кроется тот самый прекрасный мир, полный красоты, тепла и счастья. Да, стоит солнцу подняться утром, как станут видны все незаживающие раны человеческой жизни. Но Таня уже не боялась. А зло питается только страхом.

Пела девушка. Ее спутники курили и щурились от пламени. Таня, глядя в огонь и ни к кому не обращаясь, сказала шепотом:

– Все будет хорошо.

Голос девушки отозвался эхом:

Арсений обернулся к Тане, и она увидела, как в его зрачках мечется огонь. Он молча притянул ее руку к себе и прижался губами к ладони. Таня не вырвала руку, только вопросительно посмотрела на Головина.

Девушка пела отстраненно, как будто и не нуждалась в слушателях, а звук ее голоса создавал собственную вселенную для жизни. Таня была благодарна ей за это молчаливое разрешение быть совсем другой. Она сидела неподвижно, боясь спугнуть незнакомую певицу, лысого парня с сигаретой в зубах и старшего научного сотрудника Вычислительного центра Российской академии наук Арсения Головина, который прижал ее ладонь к своему лицу.

Бархат ночи был теплым и нежным на ощупь. Вселенная как будто спрятала свой гремучий ржавый хвост бесконечности, уютно, по кошачьи свернувшись на теплых коленях Земли. Фрактальность, вечное повторение большого в малом, целого в части, любовь Вселенной к кольцам, сферам и возвращениям, где смерть не решает ничего, потому что снова тут же становится жизнью, – вот о чем пела девушка. Ну или Тане так казалось. Она осторожно повернулась к Арсению, обняла его и на мгновение прижала к себе его голову.

Девушка закончила песню. Все зааплодировали.

– Красивая песня! – сказал Головин. – Чьи это стихи?

– Башлачева, – отозвался второй парень, у которого в носу поблескивало маленькое серебряное колечко, – он лучший. Слышали?

Таня с Арсением покачали головой.

– Я Таня, – сказала зеленоволосая девушка, привстав.

– Я тоже, – улыбнулась Таня, пожимая ей руку.

Парней звали Сережей и Славой. Верхушка старой липы над ними зашумела от порыва ветра, но пламя костра едва дрогнуло: крепкостенные домики не давали прорваться во двор ветреному хаосу.

– Мне кажется, сейчас Вселенная хочет, чтобы нам всем было хорошо. Нас ктото бережет, – сказала Таня.

– Вы имеете в виду антропный принцип? – деловито уточнил Слава, лысый парень с мордой дракона на щеке. – Факт существования человека обусловлен строго ограниченным набором физических параметров. Шаг вправовлево – и человек не мог бы появиться.

Таня с Арсением переглянулись.

– Я думала о другом, но да, согласна с мистером Картером, который ввел понятие антропного принципа, – сказала Таня.

– Я вообщето физик, – заметил Слава.

– Славка, не пугай людей, – сказала Таня с гитарой и, повернувшись к Арсению, добавила жалобно: – Он во всем видит физику. Мы для него лишь интересная комбинация атомов.

– Ты преувеличиваешь, – хмыкнул Слава, протягивая подруге зажженную сигарету. – Современная физика – это новая форма богословия.

Певунья затянулась и внимательно глянула на Таню с Арсением.

– Вы очень хорошая пара, – вдруг сказала она, – от вас свет идет. Я вижу. Если вы расстанетесь, свет потухнет.

Таня с Головиным снова переглянулись и тихо засмеялись.

– Вы ей верьте, у нее бабушка ведьма, – серьезно сказал Сергей с кольцом в носу.

Вторая Таня докурила и снова положила на колени гитару:

Таня прижалась головой к плечу Головина и вдруг заплакала.

– Все будет хорошо, – прошептал Арсений, охватывая ее плечи, – вот видишь, что ведьма говорит, – нам нельзя расставаться.

– Ага, – подевчоночьи всхлипнула в ответ девушка.

– пела зеленоволосая.

– Только ты не уходи, – плакала Таня.

– И ты тоже не уходи.

– Нам еще статью писать, – заулыбалась Таня сквозь слезы.

Песня рассыпалась в ночи. Высоко в темных небесах шумела липа, потрескивал огонь. Таня впервые за много лет почувствовала себя совершенно счастливой.