Тоска по уехавшему Пете всетаки настигла Таню. Нет, она давно уже не была одинока. Архитектор Шамир и математик Молодилин составили отличную компанию для путешествий по старой Москве и походов в музеи, театры и на концерты, которых в столице было хоть отбавляй. Таня чувствовала человеческое тепло и была благодарна. С Димой и Сашей она готова была обсуждать все что угодно, кроме своих сердечных переживаний. Болтать с ними было так же легко, как делить и умножать в пределах тысячи. Таня могла предугадать логику их суждений и видела в этом общении чтото вроде работы простых весов – гирьку направо, гирьку налево, и равновесие достигнуто, все счастливы.

Петя по сравнению с ее друзьями был абсолютно непредсказуем. Он почти не излучал тепла, разговоры с ним сулили лишь боль. Но именно боль заставляла ее мозг искать новые и новые варианты контакта, изобретать неожиданные стратегии, чтобы обнаружить уязвимости в его обороне. Для Тани Петр был задачей высокого уровня сложности. Саша и Дима с их заботой и бережным вниманием выглядели простым квадратным уравнением.

Когдато доктор Инна сказала ей, что семейная драма не пройдет бесследно. Танин болевой порог слишком высок. Страдание ее не пугает. За минувший год она имела множество поводов убедиться в Инниной правоте. Да, дела обстояли именно так. Выходило, что настоящую, сильную любовь она могла испытать только там, где ни дружбы, ни тепла даже не предполагалось. Это свое свойство Таня приняла смиренно и почти безразлично. Все равно выхода из самой себя для нее не существовало. Как Вселенная в теореме Гёделя, она была обречена жить в изначально заданной системе координат.

Иногда Татьяну охватывало чувство, напоминающее невесомость. Ей казалось, что она в космосе и поблизости есть только одна планета по имени Петр Великовский. Все остальные космические тела были слишком малы. За считаные секунды ее сознание успевало пережить странную свободу. Так возникал калейдоскоп математических образов и неожиданные логические цепочки. Порой это предчувствие нового знания оказывалось таким сильным, что она отходила в сторону, вынимала из сумки первую попавшуюся бумажку и в спешке набрасывала обрывки доказательства. Все эти откровения так или иначе касались того самого таинственного равенства классов P и NP. Таня не то чтобы занималась решением этой проблемы, но магическое равенство само, без ее позволения, поселилось у нее в голове, обустроилось и зажило своей жизнью.

Оно не сделало Таню одержимой, но четко дало понять, что все попадающее в поле ее зрения отныне имеет смысл только в той части, в какой его, равенства, касается. Странным образом Петр попал в разряд важного, а Саша и Дима – нет.

И все же именно Саша и Дима уговорили ее пойти в Большой театр на «Вертера» Массне. Прежде Таня не бывала в Большом, а опера, как и вся музыкальная классика, доносилась до нее только по радио. Она пошла без охоты, просто за компанию. Но уже в конце первого акта обнаружила, что глаз не может отвести от сцены. Голоса солистов и чудесная музыка Массне – это самая высокая, сложная, трагическая и счастливая математика. Музыка, сплетенная с голосами, потрясла ее. Каждый такт был задачей, сложнейшим математическим рассуждением, где басы работали как константы, а ткань солирующей партии представляла головокружительно сложную функцию. Там, где зрители слышали всего лишь мелодии, Татьяна видела красивые математические формулы. Когда опера закончилась, она попыталась объяснить друзьям причину своего восторга. Дима пожимал плечами, а Саша в общих чертах все же понял, что Таня имела в виду.

– Знаешь, – сказал он наконец, – я понимаю, о чем ты, но не понимаю твоей логики. Она вроде бы про математику. Но она какая то… не математическая.

Изредка от Пети приходили письма. Он красочно рассказывал о Миддлбериколледже в штате Вермонт, куда советских студентов увезли сразу по прибытии. Там подтягивали английский и давали общее представление об Америке. Петя со скромностью короля, привыкшего к мысли «государство – это я», писал, как ему пришлось помогать с английским чуть ли не всей группе, как его уважают американцы и как наивны «эти русские». Все это Таню не коробило, она привыкла. Дальше Петю ждало обучение в Уитонколледже в Массачусетсе. Это страшная глушь, скорбно замечал он, но что делать – в Лигу плюща их не пустили.

Таня в ответ писала о своей работе в ВЦ и проблеме равенства классов. Петя небрежно отвечал, что в Штатах эту проблему не считают ни важной, ни интересной. Таня не обращала внимания на Петин снобизм и радовалась уже тому, что он о ней помнит. Его писем она очень ждала: в них ей слышалась та человеческая близость, которой так не хватало в их отношениях.

К весне, когда возвращение Пети в Союз уже замаячило на горизонте, в письмах ее стало настораживать полное отсутствие упоминаний об учебе. Петя вальяжно описывал свои поездки по Массачусетсу и продуктовое изобилие, жаловался на местную еду, но ни словом не упоминал о колледже. В каждом письме Таня повторяла один и тот же вопрос: готов ли он к экзаменам. На что Петя лишь однажды вскользь заметил, что здешняя математика куда проще московской. Таню, знавшую о невеликих Петиных возможностях, это не успокоило.

Автобус из аэропорта со счастливчиками, возвращавшимися из США, пришел к МГУ в конце июня, в последний день сессии. Таня только что получила законную пятерку по ма танализу. Перед главным зданием уже стояла толпа встречающих. Петя вышел из автобуса одним из первых. Таня бросилась ему на шею. От неожиданности или оттого, что и в самом деле соскучился, Петя обнял ее в ответ. Он отпустил бородку и теперь напоминал начинающего оперного певца, только что исполнившего первую сольную партию. Он и вел себя словно солист Большого театра, вернувшийся с зарубежных гастролей, – с усталым видом раскланивался во все стороны, точно вокруг были не свои же братьястуденты, а страстные поклонники его таланта. Он снисходительно смотрел на окружающих, не скрывая иронии. Впрочем, осознать произошедшие переме ны Таня не успела. Из ее объятий он быстро перешел в мамины и папины и тут же уехал с родителями на дачу. Евгений Робертович вроде бы совсем собрался пригласить и Таню, но Юлия Захаровна чтото шепнула ему на ухо, и семейство Великовских покинуло аллею МГУ без нее. Таня осталась наедине со своим лучшим товарищем – страданием.

Впрочем, страдать было некогда. В ВЦ по случаю конца сессии ее загрузили нудной и трудоемкой задачей, на которую ушел весь июль. С Петей за это время она успела повидаться всего однажды, после чего Великовские отбыли в Крым. Сквозь тоску она изредка вспоминала о некоторой странности Петиного возвращения. На следующий день по прибытии делегации деканат потребовал у «американцев» зачетки и документы о прослушанных курсах. Зачетки сдали все, кроме Пети. А знакомый парень с физфака, учившийся в том же Уитонколледже, удивился вопросу о Пете. Физик был уверен, что из естественников МГУ в Уитоне был только он.

Начались занятия четвертого курса, и си яющая своим скудным счастьем Таня снова сидела рядом с Петей. Ее друг стал как будто старше. Он уже не был смешным капризным мальчиком, имевшим дурную привычку обижаться на чужие шутки, но казался человеком, умудренным опытом: иронично парировал любые нападки, собирал вокруг себя большие компании и рассказывал о забавных американских приключениях, пользуясь неизменным успехом у публики. К Тане он относился даже как будто внимательнее, чем раньше, окружая ее слегка театрализованной рыцарской заботой. Теперь они и в самом деле производили впечатление настоящей пары. Ее, впрочем, не покидало ощущение, что с Петей чтото не так.

В канун зимней сессии Петю вызвали в деканат, откуда он вернулся, пылая благородным гневом. Речь шла о его отчислении. Таня растерялась. Да, учеба в Штатах не сильно обогатила Петину математику. Но когда на лекциях или семинарах выяснялось, что он не имеет даже отдаленного представления о целых математических разделах, пройденных на третьем курсе, он складывал губы в гузку, пожимал плечами и сообщал преподавателям, что занятия в Уитоне «оставляли желать», обещая освоить все самостоятельно. Таня видела, что это были просто слова. Петя ничего не осваивал, но говорил убедительно и держался с таким высокомерием, что его оставляли в покое. И вдруг – отчисление. На следующий день Таня сама пошла в деканат.

– А, вы по поводу этого… – нахмурилась секретарша Анна Львовна. – Да, мы его отчисляем. А как вы хотели? У него третий курс не зачтен. Ни одной оценки.

– Ну конечно, – горячо заговорила Таня, – он же был по обмену в Штатах. Это же засчитывается, даже если программы разные…

– Девушка, так вы ничего не знаете, – Анна Львовна сняла очки и внимательно взглянула на Таню. – Он что, вам не сказал? Ваш Великовский ни разу не явился на занятия в Уитоне. Уж не знаю, чем он там занимался, но на лекциях его никто не видел. Мы связались с американцами. Они сами поражены.

На ватных ногах Таня вышла в коридор. У двери аудитории группа математиков слушала очередные Петины байки. Она смотрела на него издали и вдруг поняла, что ее так смущало. Петя врал и сам искренне верил в то, что врал. Там, в годовом блуждании по Массачусетсу, Петя придумал себя. Возможно, его страх перед учебой был так велик, а сил так мало, что сочинить себе новую прекрасную и успешную биографию оказалось проще, чем ходить на лекции. Возможно, сначала он прятался по углам кампуса, бегал от тех, с кем приехал из Москвы, потом стал понемногу привирать. Возможно, сначала он удивился, что ему верят, но никто не проверял его слова. Врать оказалось легко. Гдето в середине запутанных лабиринтов сознания, в разгар своей опасной игры он сам поверил в то, что говорил. И жизнь его сразу обрела несказанную, неведомую доселе свободу. Больше не надо было корпеть над учебниками и слипающимися от недосыпа глазами вчитываться в скачущие демонические значки формул. Все это осталось в прошлом. Теперь Петю интересовала только игра, искусное лицедейство, где всегото и требовалось, что наблюдать за теми, кем он хотел и не мог быть – отличниками и учеными.

Когда прозвенел звонок и студенты потянулись в аудиторию, она задержала его в коридоре.

– Я была в деканате, я все знаю. Ты понимаешь, что это конец? Дальше ничего не будет… – потрясенным шепотом сказала Таня.

Лицо Пети дернулось и обрело неестественное, какоето потустороннее выражение. Она с ужасом вглядывалась в его глаза с расширенными зрачками. Это были глаза безумия. Таким она Петю еще не видела.

– Что ты несешь? – взвизгнул он. – Меня не посмеют отчислить! Из Уитона еще не пришли документы. Это чистая бюрократия.

– Петя, ты не был в колледже. Целый год. Что ты творишь?

Внезапно по его телу прошла судорога, глаза округлились. Петя развернулся, с размаху ударил Таню по лицу и бросился бежать по коридору, крича: «Не смей так говорить! Я математик!» Таня от неожиданности не удержалась на ногах и отлетела к противоположной стене. Лекции уже начались, и в коридоре никого не было. Она посидела на полу, глядя в потолок, и поняла, что ее глупая несчастная любовь прошла бесповоротно.

С этих пор Петя исчез из МГУ и из Таниной жизни. Недели через две она случайно встретила в коридоре Великовскогостаршего. Тот шел, ссутулившись и прижимая к груди личное дело сына. Он както опустился, стал ниже ростом, обрюзг.

– Евгений Робертович, как вы? – подбежала к нему Таня.

– А, Танечка, – проговорил тот, – вот, приехал за документами. Петя уверяет нас, что его не отчислили. Каждое утро делает вид, что собирается в университет. Я за ним следил. Он из дома едет в библиотеку и там сидит весь день…

– Я давно его не видела, – сказала Таня, подхватив пошатнувшегося старика.

– И не надо, Танечка, – забормотал тот. – Петя болен. Это психопатия, я уже узнавал. Я только не знаю, что теперь делать. Пробовал уговорить его лечиться, но, ты знаешь, он меня в ответ ударил. Мать приглашала домой психиатра. Петя с ним подрался. Мы делаем вид, что он продолжает учиться. Пусть так, пусть так…

Евгений Робертович посмотрел на Таню, точно побитая собака, и взял ее за руку.

– Ты его не вини. Он больной мальчик. Может, он тебя послушает…

Таня покачала головой. Великовскийстарший понимающе кивнул, еще сильнее ссутулился и, не прощаясь, медленно побрел к лифту. Тане было так больно, что казалось, боль изгнала ее из собственного тела. В этот момент она нашла первый способ решения задачи о равенстве классов P и NP.