В конце декабря Евгений Робертович через Петю передал Тане приглашение провести новогодние праздники на семейной даче в Кратове. По традиции туда съезжались его коллеги по Моспроекту. Это ставило ребром вопросы о подарках, платье и макияже. Никакого представления о первом, втором и третьем у Тани не было. Зато теперь у нее были деньги. Мать, которую она не видела уже третий год, аккуратно переводила ей десять рублей в месяц. А повышенная стипендия делала ее и вовсе богачкой. Из нарядов, некогда купленных в Горьком, Таня давно выросла. Перспектива похода по магазинам пугала. Она знала: главный московский магазин – это ГУМ. Таня впервые отправилась на Красную площадь. За два с половиной года в Москве она сумела немного освоить только два района – ФилиДавыдково, где на Кременчугской улице стоял колмогоровский интернат, и окрестности МГУ. Ездила с классом на экскурсии по Москве – вот и всё.

Она давно уже жила в какомто душевном полумраке. Больная любовь второй год держала ее за горло, не давая глубоко вдохнуть и сно ва радоваться простым вещам. Приглашение Великовскогостаршего заставило ее встряхнуться. Дача, елка, гости, большой семейный стол – все это была какаято фантастическая, почти невероятная жизнь. И Таня отправилась в центр.

Был уже вечер, темнело. С неба сыпался легкий, пушистый снег. Столица, обычно мрачная и плохо освещенная по вечерам, светилась гирляндами. Москвичи тоже как будто выглядели повеселей. Таня миновала колонны библиотеки Ленина, Манеж и вышла к вечному огню. Над головой сияли звезды кремлевских башен. Огромные здания музея Ленина и гостиницы «Москва» заставляли выпрямить спину. Таня вышла на Красную площадь, не замечая, как улыбается. Дошла до середины, где черепаший горб брусчатки начинал клониться к собору Василия Блаженного, и долго крутилась на месте, вглядываясь в здания, стены и башни, которые до сих пор видела только на картинках.

– Таня, привет! Вот не ожидал…

Запыхавшийся Саша Молодилин стоял рядом и счастливо улыбался.

– Ты тоже за подарками? – Таня обрадовалась. – Меня вот в гости пригласили, а платья нет. – Уточнять, кто ее пригласил, она не стала.

– Могу выступить группой поддержки, – предложил Саша. – Правда, я в платьях ничего не понимаю…

Следующие четыре часа они носились по роскошным линиям ГУМа, лавируя между очередями. Занимали место в одном отделе и бежали в следующий. Чудовищная мода восьмидесятых годов предлагала девушкам рукава «летучая мышь» и блузки с люрексом. Таня все это отмела. Молодилин носил в примерочные груды блестящих, искрящих от синтетического электричества тряпок, но Таня отказывалась от всего. В конце концов она остановилась на бледнобежевом платье в пол из тонкой шерсти с легким цветочным с рисунком. На бирке значилось гордое «мейд ин Франс». Они купили знаменитое гумовское мороженое и без сил упали на скамейку. Едва отдышавшись, Саша вдруг протянул Тане руку. Она ахнула. На Сашиной ладони лежала серебряная цепочка с кулоном из янтаря.

– Я не возьму, это дорого, – полепетала Таня.

Саша молча завернул кулон и опустил ей в сумку. На улице падал тихий снег и призывно горели огни кафе.

– Зайдем? – спросил Саша.

Таня в кафе не бывала ни разу. В Шахунье они просто отсутствовали. А в Горьком и Москве она про них и не думала. Столовые и захудалые пельменные – этим ограничивались ее знания об общепите.

– Гуляем! – заявил Саша, и они отправились прожигать жизнь.

– Жаль, что тебя уже пригласили в гости, – сказал Молодилин, когда Таня устроилась на мягком диване кафе и испуганно оглядывала белые скатерти на столах и строгих официантов в форме. – Я тебя хотел позвать к нам домой. Мама будет и пара друзей. Да и Андрей Андреевич каждый Новый год собирает у себя компанию.

Таня развела руками. Вечер казался ей удивительным. Было легко и спокойно. Тревожил только грядущий визит к Пете.

– Ты прости, но я догадываюсь, к кому ты пойдешь, – помолчав, сказал Саша. – Это, конечно, не мое дело, но я видел, как он с тобой разговаривает. Понимаешь, он тебя недостоин.

Усталая Таня почти не слушала Сашу, но, когда до нее дошел смысл его слов, гневно подняла глаза.

– Ты ничего обо мне не знаешь! – задохнулась она. – Не смей лезть в мою жизнь!

Она встала и, прихватив сумки, вышла на улицу. Вечер был испорчен.