В том же феврале в Танькиной жизни произошло еще одно важное событие. В интернате появился новый семинар по теории алгоритмов и вычислительных систем. Вел его Андрей Марков, которого учителя с придыханием именовали «звездой русской кибернетики». Тема алгоритмов стала модной. Электронновычислительные машины и их возможности давно перестали быть легендой, но до того, чтобы войти в обиход, им было еще далеко. В МГУ ЭВМ, и не одна, уже работали. Поначалу на семинар записался чуть ли не весь класс. Однако вскоре выяснилось, что заниматься у Маркова могут далеко не все.

Андрей Андреевич, высокий, худой как жердь, с впалыми глазами и щеками, имел вид такой, будто месяц ничего не ел. Иногда Танька думала, что так оно и было: земных радостей для Маркова практически не существовало. Учителем он был ужасным. В начале каждого занятия Андрей Андреич торопливо бросал в аудиторию несколько довольно несуразных реплик о теории и тут же переходил к практике. Задачи следовали одна за другой. Его мелок летал по доске с бешеной скоростью. Он проглатывал огромные куски объяснений, большая часть которых казалась ему очевидной, а значит, ненужной. Ученики путались, переспрашивали и быстро теряли логику. Только Танька чувствовала себя как рыба в воде. Скорость ее мышления идеально совпадала с темпом, заданным Марковым. На уроках она давно привыкла смиренно помалкивать, в сотый раз выслушивая повторения учителя. Зато у Маркова смиряться было не с чем. Они думали с одинаковой быстротой.

Через неделю на семинаре осталось два ученика – Танька и Петя. Последний не уходил только потому, что Танька вечерами тратила долгие часы на объяснения. Но в конце марта взбунтовался и Петя. Он требовал, чтобы подруга бросила «эту хрень» вместе с ним, но всегда послушная Танька неожиданно уперлась.

Профессор мехмата Марков возглавлял кафедру математической логики в МГУ, а кроме того, заведовал лабораторией в Вычислительном центре Академии наук. На интернат времени у него оставалось мало. Час в неделю, да и то не всегда. Каждый раз он приносил стопку замусоленных страничек с кибернетическими задачками, прошедшими через сотни студенческих рук. Большую часть задачек Танька после семинара забирала с собой и самозабвенно решала всю следующую неделю. Андрей Андреич ее не то чтобы хвалил, но вскоре стал воспринимать как коллегу. Палочки, элементы, буквы А и В, машины с конечным числом состояний, детерминированная и недетерминированная машина Тьюринга – все это Танька усвоила за пару занятий. Дальше начались головокружительные ментальные операции. Это был тот уровень абстракции, которого она ждала от математики. Заканчивая в мае последний семинар, Андрей Андреич выдал ей пачку задач.

– Это вам на лето. Вы же на мехмат собираетесь?

Танька горячо закивала головой.

– Ну, вам больше и некуда. Поступите легко. Это понятно. В сентябре найдите меня на кафедре. Принесите ваши решения. Я подобрал задачки посложнее, чтобы вы не скучали. Такая голова, как у вас, мало кому дана. Надеюсь, вы понимаете свою ответственность.

Танька покраснела. Впервые в жизни ее похвалил настоящий ученый. В июне сдали экзамены. Танька получила золотую медаль. Петя вышел на крепкие четверки. Только по математике у него было пять: на экзамене Танька решила его вариант раньше своего, и Петя с гордостью сдал ответы первым. После этого он неделю злился и по мелочам ругал Таньку. Она все понимала: дома у Пети шла битва титанов. Юлия Захаровна, последние два года боровшаяся за мехмат, внезапно изменила точку зрения и теперь отстаивала вариант МАРХИ. Она имела основания полагать, что успехи в математике Пете обеспечивает «эта простая девочка», а в МАРХИ за успеваемость сына будет отвечать лично папа. Отец же, напротив, теперь сражался за победу мехмата. Он видел, что Петя в МАРХИ не пройдет, а если и пройдет, то не потянет. Для поступления надо было «напрячь связи», а Великовскомустаршему претила мысль признаться в Петиной бездарности коллегам. Передача же сына Таньке на поруки не пугала: девочка влюблена, поможет, подскажет – ему нужна сильная женщина рядом.

Кончилось тем, что Петя выбрал сам – мехмат, и точка. Всетаки в Таньке он был уверен больше, чем в отце. К этому времени отношения в их паре окончательно определились. Петя упивался властью и демонстрировал свое превосходство. Танькина роль сводилась к обожанию. Изредка она решалась на невозможную дерзость – осторожно гладила Петю по щеке. Петя тут же брезгливо отворачивался. До сих пор они ни разу не поцеловались.

Как победительница олимпиад. Танька получила нужные рекомендации, и ее зачислили на мехмат без вступительных экзаменов. На этом все для нее закончилось. А Петю ждали экзамены. Но он коекак справился сам, набрав минимальный проходной балл.

Танька из общежития интерната перебралась в общежитие мехмата на Ломоносовском проспекте. В комнате было три койки, ее соседками оказались сестрыблизняшки Маша и Лена из Барнаула. Девочки были застенчивые и пугливые. Москва давила их своей огромностью. Обе жили в строгом треугольнике «лекции – библиотека – общага». Таньке, напротив, хотелось гулять по старой Москве, которую она совсем не знала, сходить, наконец, во МХАТ, а может, и в Большой. Она рассчитывала, что гулять будет с Петей. Но тот сразу заявил, что времени у него нет и вообще он не экскурсовод для провинциальных барышень. Танька проглотила и эту обиду.

Ее сосредоточенность на возлюбленном давно отдалила ее от сокурсников. Былая общительность исчезла. После лекций и семинаров, когда Петр отправлялся домой, Танька, у которой темнело в глазах от вида исчезающего в метро возлюбленного, шла прямиком в читальный зал и работала до закрытия. Тоску можно было утишить только занятиями.

Такой режим быстро дал свои плоды. Уже в конце сентября однокурсники знали, что высокая и красивая девушка со странной фамилией Белоиван в математике может всё. На мехмате учились в основном парни. Лохматые, не очень опрятные гении, съехавшиеся со всего Союза. По рукам ходили затертые самиздатовские копии переводов некоего Джона Толкиена. Серьезные очкастые мальчики, обсуждавшие эльфов и гоблинов, Таньку смешили. Девочки и вовсе ее не интересовали. Поглощенные учебой, стеснительные и неловкие, одетые с серое и коричневое, они держались стайками и всего боялись. Но одинокой Таня себя не чувствовала. Ее Петя, неуловимый, ускользающий, капризный Петя поглощал все ее мысли.

Раза два в неделю она ходила на кафедру матлогики к Маркову, который познакомил ее со своим аспирантом Сашей Молодилиным. Они вместе осваивали теорию вычислительных систем. Петя в этом не участвовал. Но Таня любила свои алгоритмы так сильно, что готова была жертвовать даже Петей. После занятий Марков убегал по делам, а Саша шел провожать ее до общаги, по дороге приглашал в пельменную и угощал порцией вкуснейших «останкинских». Говорили, конечно, о математике. Для Тани Саша стал частью той большой науки, в которую она хотела попасть. Он был на пять лет старше ее. Они быстро перешли на «ты», и оказалось, что дистанция между первокурсницей с Волги и столичным аспирантом может быть совсем не так велика, как она опасалась.

Между тем с Петей творилось чтото странное. Танька все чаще ловила его на вранье. Он врал ей, врал однокурсникам, врал преподавателям. Математику почти забросил. Интернат открывал своим ученикам математику, которую не проходили в обычных школах. Многое из того, что изучали на первом курсе мехмата, они уже знали. По крайней мере, Таня знала. Но Петина голова работала подругому. Воспоминания о пройденном становились все более смутными, а новые темы он как будто и вовсе отказывался воспринимать. Их занятия, которые раньше так радовали Таню, все чаще превращались в кошмар. Как только обнаруживалось, что Петя чегото не понимает, он обвинял подругу в желании его унизить. Таня терялась, пыталась объяснять проще, но кончалось все тем, что Петя делал оскорбленное лицо и уезжал домой. Сам он утверждал, что третий год постоянно помогает ей, ведь, кроме него, она никому не нужна. Его, говорил он, коробит ее неблагодарность. Таня не понимала, что с ним происходит.

Откуда ни возьмись, у Пети появилось множество знакомых с гуманитарных факультетов. Теперь в перерывах между лекциями его окружала весело щебечущая толпа юных филологинь и искусствоведок. Они забегали на мехмат, чтобы проконсультироваться с ним или просто поболтать. Петя принимал это как должное. Таня слышала – между собой филологини называют его выдающимся математиком.

– С чего ты взяла, что Петя отличник? – спросила она както у особенно восторженной его поклонницы.

Та удивленно пожала плечами:

– Да все это знают. Он же колмогоровский интернат окончил с золотой медалью. В девятом классе уже всю математику мехмата знал и задачи решал, как семечки щелкал.

Девица усмехнулась и добавила:

– А ты что, ревнуешь? Или завидуешь?

Таня потеряла дар речи: Петя не просто врал, он рассказывал подругам ее собственную биографию. Поймать его на вранье они все равно не могли.

Танины очевидные математические успехи вызывали у ее возлюбленного такую злую ревность, что она давно перестала сообщать ему о пятерках. Больше всего он раздражался, когда ктото просил Таню помочь с заданием.

– Давай посмотрю, – говорил он и выдергивал тетрадь из рук просителя.

Мельком посмотрев задачу, Петя объявлял, что она интересная, но несложная. Дальше следовали мучительные попытки ее решить, неизменно заканчивавшиеся утверждением, что в условии допущена ошибка. Он величественно удалялся, утаскивая с собой и Таню, у которой решение вертелось на языке. Очень скоро ответ на задачку, кто есть кто в паре Белоиван – Великовский, знал весь курс. На Петю смотрели с насмешкой. Его бахвальство высмеивали, а Таню уважали и жалели. Ее больной взгляд, вечно устремленный на Петю, видели все.

– Белоиван, пожалуйста, садитесь отдельно от Великовского, – однажды потребовала Нина Ивановна, доцент кафедры матана. – Он у вас списывает и, кажется, даже не понимает, что списывает.

Петя вскочил с видом оскорбленной невинности:

– Вы не так поняли! Это я Тане помогаю. Что плохого в том, чтобы помочь девушке? Она издалека, из обычной школы. Ей трудно в Москве…

Таня не верила своим ушам. Но Петя держался так уверенно, пылал таким благородным негодованием, что все на секунду опешили.

– Да ладно врать, Великовский, – нашлась староста курса Аня Кремер. – Ты – и порядочный человек? Не смеши.

– Так, Кремер, без оскорблений, – оборвала перепалку преподавательница. – Таня, сядьте вот здесь, передо мной. И давайте вернемся к нашим баранам…

Таня, сгорая от стыда, пересела. Вроде бы порядок восстановился. Внезапно Петя фыркнул, схватил тетради и сумку и тоже пересел – к Тане.

– Это что такое? – нахмурилась Нина Ивановна. – Я вам не разрешала сюда садиться. Вернитесь на свое место.

Петя встал, гордо закинув голову, и вышел из аудитории.

– Он у вас всегда такой? – изумилась преподавательница.

– Он у нас вообще странный, – послышался чейто голос.

– Да какой странный? Давай без эвфемизмов. Придурок конченый, – отозвался другой. – Танька за него пашет, а он только издевается над ней.

– Таня, чего вы этим добьетесь? – спросила Нина Ивановна. – Математика – жестокая наука. Или есть, или нет. У вас точно есть. А Великовский… Это, конечно, первый курс, но мне кажется, он не тянет.

– Это не так, – горячо вступилась за Петю Таня, – он талантливый. Вы его не знаете.

Нина Ивановна покачала головой, и занятие продолжилось. Возможно, любая другая девушка давно уже порвала бы с Петей. Но не Таня. Я никому не интересная провинциалка – это убеждение постепенно овладевало ею. Она старалась не обращать внимания на окружавших Петю девчонок, уговаривала себя, что должна быть выше этого, что не опустится до ревности. Но неизменно страдала, видя, как после лекций он отправляется кудато в компании гуманитарных подруг. Таня глотала обиду и шла в библиотеку. Математика попрежнему оставалась ее убежищем.