В конце девятого класса Танька влюбилась. Все первое полугодие она видела своих новых одноклассников както не совсем четко, словно не в фокусе. Но к началу ее первой московской весны чтото повернулось в ее зрительных настройках. Из тумана вдруг высветилось одноединственное лицо. Петя Великовский, высокий строгий мальчик из ее класса. Он не был отличником, но учился неплохо. Таньке, впрочем, казалось, что за Петиными пятерками стоит не жажда знания, а нечто другое. Он занимался математикой как будто в силу обстоятельств. Главное в Петиной жизни происходило не в школе и математики вовсе не касалось. У Таньки, кроме математики, не было ничего, а Петя представлялся ей богачом, который мог позволить себе роскошь жить отдельной, внематематической жизнью.

Великовский был сыном известного архитектора. Он жил гдето в центре, в квартире, занимавшей целый этаж старинного дома с колоннами и кариатидами над парадной дверью. Хотя прописка у него была областная, что позволяло поступить в интернат. В классе его не любили и почемуто за глаза звали Графом. Петя отвечал классу тем же – нелюбовью и высокомерным равнодушием. Держался особняком, всем своим видом демонстрируя не то чтобы презрение, но безразличие к любым проявлениям коллективизма. Голос у него был высоким, а речь немногословной, неторопливой и причудливо старорежимной. В школе Петя был единственным человеком, который обильно украшал свои ответы словечками вроде «отнюдь», «ничтоже сумняшеся», «притча во языцех». Кроме того, Петю отличало пренебрежение ко всему советскому. Когда зимой их класс принимали в комсомол, Петя, гадливо морщась, сообщил одноклассникам:

– Советские суки делают из нас волчат для будущей охоты.

Танька была поражена. Ни в Шахунье, ни в Горьком подобного не говорил никто. Она не сомневалась, что никто так и не думал. Свое пионерство она воспринимала как нечто само собой разумеющееся. Лагеря с их «зарницами», утренними линейками и концертами самодеятельности были частью ее жизни, за что она испытывала искреннюю благодарность. Ее страна, школа, учителя и вожатые сделали для нее куда больше, чем родная семья. Танька не считалась сиротой юридически, но всю жизнь полагалась только на общественную заботу. Эта забота спасла ее от матери. Петина откровенная неблагодарность к стране и ее людям убеждала Таньку, что он знает об этом чтото ей неизвестное. Эта посвященность Пети в некое доселе недоступное ей самой знание рождала в ней страстное любопытство. Очень быстро он оказался в эпицентре ее душевных переживаний.

Танька ходила вокруг Пети, как лисица вокруг курятника. К вниманию мальчиков она, высокая, стройная красотка, привыкла еще в Шахунье, неизменно отвечая им честным предложением дружбы. Она искренне не понимала, почему мальчишки в ее присутствии краснеют и смущаются. В Горьком, где она почти не участвовала в жизни класса, однокашники были ей безразличны даже как друзья. Чувство, которое пробуждал в ней Петя, для Таньки было совершенно новым. Оно делало с ней чтото такое, чему она не могла и не хотела противиться. Ее воображение, слегка заторможенное болезнью и долгим одиночеством, вдруг проснулось. Оно рисовало бесформенные и смутные картины Петиной красоты, доброты, ума и прочих достоинств. Все алые паруса мира мелькали в волшебном фонаре ее воображения, точно странное немое кино.

Петя был довольно красив, хотя и производил впечатление неспортивного парня. В нем начисто отсутствовала мальчишеская готовность кудато бежать, демонстрировать силу и ловкость. На уроки физкультуры он постоянно приносил какието справки, так что пока все прыгали через козла и играли в футбол, он читал или делал домашку. Тем не менее его строгое лицо с плотно сжатыми губами казалось Таньке образцом мужественности и какойто высшей формы избранности. Ктото из одноклассников однажды заметил, что Петя поляк и отличается чисто польским гонором и шляхетским высокомерием. Это было сказано без уважения, но Танька приняла новость о польских корнях как еще одно доказательство Петиной инаковости и особой печати судьбы.

Однажды в марте, когда со всех крыш лила весенняя капель, а школьный двор превратился в одну большую лужу, она решилась.

– Пойдешь кино смотреть после семинара? – стараясь сохранять достойнобезразличный вид, спросила она Петю по дороге в столовую.

Петя, не глядя в ее сторону, пожал плечами:

– Там обычно фигню советскую показывают. Не пойду.

– Сегодня «Зеркало» Тарковского, – не умея скрыть огорчения, сказала она и робко добавила: – Говорят, интересно.

– Так иди, кто мешает? – Петя недовольно фыркнул. – Я «Зеркало» смотрел. А Тарковский уже уехал. Он теперь в Италии, вряд ли вернется. И правильно сделал. Тут тупик для талантливого человека.

Танька, только сегодня услышавшая про Тарковского, смутилась.

– Расскажи про него, – попросила она, – я ничего не знаю. Думала, он поляк.

Петя презрительно усмехнулся:

– Да быдлу мало что рассказывают.

Возможно, под быдлом Петя имел в виду ее, но уточнять Таня не стала. Контакт был установлен, и она стремилась развить успех. Петя проявил терпение. Обедать они сели отдельно ото всех, и следующие полчаса Танька затаив дыхание слушала многословную лекцию о травле опального Тарковского, его режиссерской манере, фильмах и конфликте с властью. В Петиной версии режиссер выглядел надутым пингвином, но какая разница. Она была счастлива. Петя с ней заговорил! После обеда вместе пошли на семинар по интегралам. Сели рядом. Танька быстро сделала простенькие задачи и краем глаза заметила, что Петя застрял. Предложила помочь, но тот нервно дернул плечом и дождался объяснений учителя. Стало ясно: математикой Петю лучше не давить. Она давно догадалась, что легкость, с которой она решала задачки, отнюдь не общее для всех свойство. К похвалам учителей она привыкла, считая их чемто само собой разумеющимся. Теперь надо было привыкать к собственному математическому одиночеству. В глазах Пети ее ум достоинством не выглядел.

В актовый зал, где раз в неделю показывали кино, Петя всетаки пошел. С того дня он стал иногда позволять Таньке с ним говорить. Если она направлялась к нему на перемене, а он брезгливо отворачивался, в Таньке все замирало и она, без вины извиняясь, отходила. Если Петя разрешал ей проводить себя до метро, ее красивое, нежное лицо светилось от счастья. Но Пете куда больше нравилось, когда на нем отражалось болезненное огорчение. Тогда настроение у него улучшалось. Танька и не заметила, как стала для него самым удобным способом компенсации всех неудач, которых в школе у него было немало.

– Сегодня занят, – бросал ей Петя небрежно, и Танька, рассчитывавшая вместе пойти в столовую или посидеть в библиотеке, потухала на глазах.

– Чтото случилось? – с тревогой спрашивала она.

– Ну, это мое личное дело, тебе не кажется? – отвечал Петя и добавлял: – Не могу уделить тебе время. Хочу побыть один.

Он удалялся по коридору, неся в руке аккуратный портфель на стальных замочках. Со спины он больше всего походил на мелкого чиновника гороно – такой же важный, напыщенный, пустой. Но Танька этого не видела. Весь класс с изумлением наблюдал, как ослепительно талантливая, гордая красавица Белоиван бледнеет рядом с капризным московским инфантом.

– Ты чего в Графе нашла? Он же дурачок, – както раз насмешливо бросила Светка Комракова, с которой Таня сидела на литературе.

Танька вспыхнула и почувствовала, как у нее загораются уши.

– Не твое дело, – прошептала она и на уроке ни разу не обернулась к подруге.

Каникулы принесли Таньке сплошные разочарования. Перед летней школой, куда колмогоровцы отправлялись сразу после сдачи зачетов, Петя простыл. К своему здоровью он относился бережно, как, впрочем, и к своему питанию, режиму дня и всему прочему, что обеспечивало ему тепло, сытость и удовольствие. Так воспитывала его мать, Юлия Захаровна, редактор в какомто московском издательстве: сам не позаботишься, никто и не вспомнит. И Петя старательно заботился о себе. Танька с Юлией Захаровной уже была знакома: в мае Петя не без торжественности пригласил Таньку домой на свое шестнадцатилетие. Танька тогда весь день провела в мучительных мыслях о подарке. Мать каждый месяц переводила ей десять рублей, и она их почти не тратила. Но что купить своему герою, понятия не имела.

Дело кончилось тем, что она подарила Пете маленькую серебряную статуэтку мудреца, склоненного над книгой. Мудреца перед отъездом в Москву вручила ей учительница Наталья Владимировна, сказав, что тот достался ей от деда, служившего в Нижнем в чине полковника конной гвардии еще при царе. «Это тебе на удачу!» – сказала тогда Наталья. Танька мудреца никому не показывала и очень им дорожила. Вручая Пете статуэтку, она хотела сказать чтото важное о том, как дорога ей эта безделушка. Но Петя принял подарок равнодушно, не глядя сунул в карман и повел гостью к столу.

Танька исподволь разглядывала роскошную квартиру, уставленную антикварной мебелью. Под потолком сияли хрустальные люстры, вдоль стен громоздились огромные книжные шкафы со стеклянными дверцами. Дитя интернатов и рабочих слободок, Таня никогда не видела ничего подобного. Петин отец оказался крупным молчаливым человеком с застывшим на лице выражением высокомерного удивления. Мать – полная, темноволосая, красиво стареющая дама с тяжелыми серьгами в ушах, одетая во чтото алое и шелковое. Кроме Тани, гостей не было. Весь вечер говорили о Пете. Юлия Захаровна восхищалась сыном и его талантами, сетовала на его слабое здоровье, на то, как трудно мальчику найти хорошую компанию – в этих школах все так вульгарны. Танька помалкивала и только испуганно улыбалась, когда ей предлагали положить еще салата. Отец, правда, попытался заговорить с ней об учебе, оценках. Но Петя заявил, что не стоит поднимать эту тему. Создавалось впечатление, что Таня учится с трудом. Она подозревала, что не понравилась его родителям. Таких, как она, Юлия Захаровна снисходительно называла «простыми людьми». Как стать достаточно «сложной» для ее сына, Танька не знала.