1 августа 1983 года Таньке стукнуло тринадцать лет. После двух с половиной месяцев, проведенных прошлой осенью в тишине и покое медблока, она резко изменилась. Поначалу одноклассники пытались навещать ее, но она просила врача никого к ней не пускать. Ей не хотелось видеть людей. Только Инна Аркадьевна, Наталья Владимировна и пожилой учитель математики Аркадий Фридрихович Фош заходили к ней заниматься и просто поболтать. Пока шли уроки, она гуляла с Инной по школьному саду, наблюдая, как желтеют и облетают листья, и слушала, как падает в траву зеленоватожелтая тугая антоновка. Иногда врач выходила с Таней в город. Они брали такси и катались по старому центру. После пережитого срыва Таня быстро уставала и предпочитала подолгу молча сидеть рядом с Инной, прижавшись к ее плечу. Только так она чувствовала себя в безопасности.

Инна осторожно расспрашивала ее о семье. Сначала Танька молчала, но постепенно привыкла к заботе, которой теперь ее окружали, и к концу ноября рассказала доктору все. Странным образом ей стало легче. Подвал ее детского ужаса больше не мучил своим немым присутствием. Как только ее организм окреп, а страх отступил, Таня начала учиться, но не в классе, а в тишине и одиночестве палаты. Она быстро завершила программу восьмого класса. Инна в нарушение правил притащила в палату письменный стол, и Таня часами решала задачи, читала, иногда выбираясь в огромную школьную библиотеку и унося оттуда десятки томов: учебники по алгебре, сборники задач, институтские пособия. Школьная программа осталась позади уже к зиме. Весной Танька приступила к освоению высшей математики. Ее увлекали операции с интегралами, а ознакомившись с теорией вероятности, она упросила библиотекаршу оформить несколько запросов в областное книгохранилище на предмет последних теоретических работ. Читала она и романы. С подачи Натальи впервые в жизни заинтересовалась стихами. Больше всего ей нравились Маяковский и Вознесенский. Строгий силлабический ритм их лесенок, музыкальные созвучья слов, внезапно обнаруживающих тайные неочевидные переклички смыслов, – за этим Танька видела хрупкую математическую структуру.

Когда врач разрешила ей выйти на занятия, класс, не без страха ожидавший ее возвращения, этого почти не заметил. Она заняла пустую парту в заднем ряду, была со всеми приветлива, но вежливо избегала любого общения. Настя несколько раз пыталась возобновить дружбу, однако Танька лишь рассеянно улыбалась и после уроков ускользала. Она уходила в палату, которую теперь считала своим единственным убежищем. Учителя знали, что Таня сильно обогнала программу и, проинструктированные Инной, не вызывали к доске, составляя для нее самостоятельные работы, которые она молча выполняла на уроках. Мать больше не приезжала.

Новая свобода вызывала в ней уже не горячую лихорадочную радость, но покой и жажду учиться. Чем выше поднималась она по ступеням знания, тем лучше понимала безбрежность океана человеческого опыта. У нее появилось желание однажды дойти до края известного и заглянуть в бездну того, что располагалось по ту сторону. К концу зимы, когда она принялась за учебники десятого класса, директор собрала совещание и поставила вопрос ребром – Белоиван в интернате делать уже нечего. Тогдато неторопливый и меланхоличный Аркадий Фридрихович и предложил отправить ученицу Белоиван в Москву, в Колмогоровский интернат при МГУ, куда со всей страны съезжались самые одаренные дети.

– Я не знаю, чему еще могу ее научить, – грустно заметил старик Фош, – эта девочка другого полета. Ее должны учить звезды.

Когда о московском интернате рассказали Тане, она испугалась. Расстаться с родной палатой, книгами и тишиной пустых коридоров – это было опасно. Она решилась, только когда Инна пообещала поехать в Москву вместе с ней. Инна и Наталья, чувствовавшие себя кемто вроде приемных родителей девочки, перед поездкой в Москву устроили ей путешествие по городским универмагам.

– Поедешь в Москву звездой, а не серой мышью, – заявила Наталья.

К концу дня Таня с удивлением рассматривала в зеркале красивую высокую девушку с точеной фигурой и нежными миндалевидными глазами. Новых платьев накупили целый чемодан. С этим чемоданом Таня и приехала в Москву.

Поступление прошло легко. Когда девочку зачислили и Инна, расплакавшись на прощанье, уехала, только что поступившие интернатовцы отправились в школьный летний лагерь. Таня осторожно наблюдала, как вокруг бурлит пока еще малопонятная жизнь. Она снова ушла в себя и держалась в стороне от шумных компаний. Программа, которая для большинства новичков оказалась незнакомой, для нее никакой трудности не представляла. Почти все она уже знала. Но подход преподавателей был нестандартным, и Таня с головой погрузилась в математику иного качества. В сентябре, вернувшись в Москву на занятия, все одноклассники понимали – Белоиван решит любую задачу.

Учебный день колмогоровской школы лишь отдаленно напоминал занятия в Горьком. Уроки шли с восьми до трех часов дня. После этого начинались спецкурсы и семинары, заканчивавшиеся только к семи вечера. Дальше следовал ужин, а потом все разбредались по читальным залам делать домашку. Соученики стонали от нагрузки. Многие засыпали прямо на уроках. Но для Тани, которая весь прошлый год только и делала, что училась, привычный ритм стал источником радости. Она радовалась, что жесткий режим почти исключает лишнее общение. Ей казалось, что она живет в странном, огромном и пустом пространстве, высоко над землей. Она словно летела в корзине воздушного шара и не участвовала в земной суете. Спускаться она не спешила. Ей хотелось смотреть вперед, на далекую синюю ленту горизонта, и сохранять спокойное хладнокровие наблюдателя.