Мимо стенда с фотографиями выпускников, мимо железных рожек школьной раздевалки, мимо пожилой вахтерши тети Зины – Танька бежала и бежала. Надо было освободиться от этого морока и снова почувствовать вокруг простор сентября. Почти ничего не видя от слез, она бежала к старым березам у школьного забора, а добежав, прижалась к теплому древесному стволу и замерла. От слов Клавы ей легче не стало. Напротив, теперь она со всей отчетливостью поняла, что совершенно одна, что нет никого, кто мог бы закрыть ее своей спиной, спрятать, уберечь от разрушающего зла. Честность Клавы и справедливость Натальи Владимировны ничего не меняли. А если бы по расписанию у них шла не литература, а история, и училка ничего выяснять не стала бы? То, что сейчас произошло, – всего лишь счастливая случайность. С Таньки как будто содрали одежду, а заодно и кожу. Между ней и миром ничего не было. Она одна и будет одна всегда. Танька сползла по стволу на высохшую за лето пыльную траву. Чтото внутри нее сломалось. Этого было достаточно, чтобы разучиться летать.

Она попыталась собраться и подумать. Сейчас, когда правда открылась, директриса, возможно, пересмотрит свое решение. Тогда Танька останется в школе. Но директриса, скорее всего, уже позвонила матери. Та приедет завтра. И все полетит в тартарары. Мать устроит скандал, изобьет ее и, что самое страшное, убедит директрису, что дочери не место в Горьком. В Шахунье проклятия Оксаны Петровны в адрес Таньки никого не убеждали. Там всем был знаком истеричный нрав Зайцевой. Но то в Шахунье. Здесь мать – несчастная вдова, официальный представитель несовершеннолетней Татьяны Белоиван, которая знает своего ребенка лучше всех. К ней прислушаются. И тут Танька бессильна чтото изменить. Она ткнулась лбом в шершавый ствол и тихо заскулила.

На площадке перед корпусами раздались шаги. К ней шла Наталья Владимировна и приветливо улыбалась.

– Тань, а ты чего сразу не сказала, что все было не так? – спросила Наталья, усаживаясь рядом с ней на траву. – Никого не хотела подставлять? Уважаю. Теперь давай думать, что дальше.

Наталья попыталась погладить девочку по голове, но та испуганно дернулась.

– Я сейчас пойду к директору и все расскажу. Вопрос с твоим исключением сам собой отпадет. С девчонками разберутся. Твоя мама завтра приедет…

Танька вздрогнула и, точно переломившись пополам, упала на траву. Плечи ее истерически вздрагивали.

– Тань, ты чего? – растерялась учительница. – Все ж хорошо. Тебя не выгонят. Приедет мама, директор с вами поговорит, и все закончится…

Танька чувствовала, что уже не владеет собой. Ласковые речи русички не имели никакого отношения к реальности. Она ничего не знает о ее матери. Не директор будет обвинять Таньку, а мать оглушит ее откровениями о слабоумии дочери, о ее преступном поведении, боже мой, да что только Анна Петровна не услышит. Школьное наказание – ничто по сравнению с расправой, которую учинит ей мать. Танька надеялась, что, переехав в Горький, стала неуязвимой для материнской ненависти. Но мать появится и здесь. Танька вспомнила, как в комнату, где она сидела над книгами, врывалась Оксана Петровна, как книжные страницы летели к потолку. Мать визжала, вцеплялась дочери в волосы, таскала по полу. Ее трясло, лицо перекашивалось, жилы на руках вздувались. Повода для этого кошмара не требовалось. Просто мать пришла с работы в плохом настроении. Дочь была лишь подручным инструментом, при помощи которого Оксана могла освободиться от истерического приступа. Теперь этот инструмент выскользнул у нее из рук. Танька понимала, что мать во что бы то ни стало постарается ее забрать. Громоотвод должен вернуться домой. Танька будет, как прежде, встречать мать дома живым свидетельством ее разбитой и разрушенной жизни. Эту разрушенную жизнь Танька оплатит жизнью собственной.

До сих пор она не задумывалась о причине материнской ненависти, искренне считая себя виновной. Но за две недели в новой школе слегка приподнялось перед Танькой это покрывало майи. Причина ярости крылась не в ней. Матери просто нравилось всем показывать свое упоительное несчастье. В этой драме Танька играла роль слабоумной, никчемной идиотки, преступницы, которую только мать может удержать от окончательного падения. Признание Танькиного таланта мгновенно обрушило бы всю ее стройную, хоть и больную логику. Дочь была лишь бесправной жертвой ее безумия.

Солнечный свет вдруг померк, будто гдето в небесах Бог выключил лампочку. Танька снова зарыдала. Ужас, скопившийся в ней за двенадцать лет детства, все то, чему она до сих пор так яростно сопротивлялась, поглотило ее. Силы кончились. Ей хотелось исчезнуть, выключить себя.

– Что, что случилось? Почему ты плачешь? – волновалась русичка. – Ты боишься расстроить маму?

Танька застонала. Она впервые в жизни выплакивала все слезы, которым ни разу не дала волю в Шахунье. Чувствовала себя барахтающейся посреди океана слез и уже не могла плыть. Она выла, сжималась и корчилась. Наталья Владимировна не понимала, что с ней творится. Это были не обычные девчоночьи слезы, а чтото совсем другое, будто эта девочка носила внутри мучительную рану, которая наконец дала знать о себе.

– Ты боишься маму? – спрашивала Наталья Владимировна, прижимая к себе девочку. – Она будет тебя ругать?

За шесть лет работы в школе Наталья Владимировна успела многое понять. Среди ее учеников были талантливые дети алкоголиков и сумасшедших, попадались и несчастные, которых избивали отцы. Однако с таким отчаянным ужасом при упоминании родной матери Наталья Владимировна еще не сталкивалась. Таня всегда производила впечатление ребенка вполне благополучного. Веселая, щедро одаренная, начитанная девочка с развитой речью и строгим аналитическим умом – такие дети росли в крепких, обеспеченных семьях. Но эта истерика говорила о другом. Ее причиной могло быть только одно – Таню дома били.

– Танечка, ты мне скажи, тебя мама била? – спросила учительница.

Едва услышав это, Танька вскрикнула и потеряла сознание.