На следующее утро Танька заставила себя вскочить сразу, как только Анна Матвеевна отперла дверь спальни. У директора их ждали после завтрака. В столовке подавали геркулесовую кашу, которую Танька обожала. Она быстро схомячила свою порцию, не понимая, почему Настя морщится и ругает «эту гадость».

Беглянки держались вместе. Слухи об их приключении уже разошлись, и одноклассники смотрели на них с любопытством. В кабинете директора шло совещание. Секретарша Лариса велела всем ждать. Прозвенел звонок на первый урок. По расписанию у 8 «А» был русский язык. Чем дольше они топтались в коридоре, тем страшнее им становилось. Скорее всего, в директорском кабинете сейчас решалась их судьба.

Наконец Лариса пригласила их войти. Диспозиция была Таньке знакома. Статная Анна Петровна сидела за столом, завуч Марья Никаноровна, как преданный адъютант, стояла рядом. Девчонки понуро столпились у дальнего края стола, приставленного к столу директрисы буквой «Т».

– Ну, разговор у нас с вами будет длинный, – негромко бросила Анна Петровна, – так что садитесь, чтоб вы у меня тут перед глазами не маячили.

Девочки сникли и, стараясь не греметь стульями, расселись.

– Давайте так, – начала Анна Петровна, откинувшись на спинку кресла, – я не буду распинаться, как вы плохо поступили. Это все понятно. Давайте к делу. Вы знаете, что у нас школа необычная. Мы даем лучшее образование в области. У нас конкурс пять человек на место. Когда вы сюда поступали, вы подписали документ, обязуясь соблюдать правила интерната. Иначе вас ждет исключение. Вы под этим подписались? Девочки, не слышу ответа.

– Подписались, – пробормотала Катя.

– Вот и отлично. Идем дальше…

Анна Петровна говорила, сколько труда им стоило поступить сюда, вспоминала родителей, описывала их гордость за дочерей. В общем, все то, что положено говорить в таких случаях.

– Анна Петровна, разрешите, я скажу, – тихо, но твердо сказала Танька и глянула прямо в глаза директору.

Девочки покосились на нее, а директор поптичьи склонила голову вбок.

– Вы правы. Мы нарушили правила. Но знаете, у нас в Шахунье, сбежав с уроков, ребята шли на старую лесопилку на окраине и там курили или в бутылочку играли. У нас город маленький, пойти некуда. Может, в Кстове или в Балахне не так, но у нас так. А сейчас мы сбежали, потому что хотели увидеть самое красивое место во всем Советском Союзе. Мы не преступницы. Мы хотели, ну, наверное, стать лучше. И мы в эту ночь были очень счастливы. Девочки, правда ведь?

Никто не ответил. Таньку остановила странная догадка – девочки уже не на ее стороне. Она смутилась, побледнела и села на место. Директор с интересом разглядывала Таньку, потом обернулась к Марье Никаноровне. На ее лице читалось: ты смотри, как шпарит! Тощая завуч покачала головой: надо же, чего только не придумают. Директриса с насмешкой оглядела повинные головы девочек.

– Таня вас защищает, – сказала она, – что ж вы ее не поддержали?

Раздался едва слышный всхлип Филимоновой. И все остальные принялись размазывать слезы.

– Ну теперь мы плакать будем, – недовольно заметила директор. – Таня, ты, конечно, молодец, но ведь мы не звери. У нас через неделю экскурсия по городу. Музей, набережная. Так что хорошая попытка, но не зачет.

– Простите нас, мы так больше не будем, – хриплым басом сквозь слезы проговорила Клава.

– Начинается! – с раздражением воскликнула Анна Петровна. – Слезы, сопли. Кончайте этот детский сад. Мне все это противно, как и вам. Замять эту историю не получится. Вся школа гудит. Сделаем так. Назовите зачинщицу, и вы свободны. С ней будем разбираться отдельно. А остальные исключаются из всех экскурсий до Нового года. Я жду.

В тишину кабинета ворвался звонок с урока. За дверью загудели сотни голосов. Танька исподлобья оглядывалась, пытаясь поймать глаза подруг, но те упорно смотрели в стол.

– Это Таня Белоиван нас подговорила, – тихо сказала Катя Филимонова.

Танька изумленно подняла голову. В ее сторону никто не смотрел. Настя, сидевшая рядом, кивала, как китайский болванчик. Танька подалась вперед, чтобы возразить, но тут же сникла.

– Вот и всё, – холодно сказала Анна Петровна. – Белоиван остается, остальные на выход.

Девчонки повскакали с мест и рванули к двери. Комната опустела.

– Ну что, Таня, – заговорила директор, открывая перед собой какуюто папку. – Ты у нас отличница. Всякие поощрения у тебя имеются, и учеба, и спорт, и олимпиада. Честно признаюсь, нам будет жаль тебя потерять. Мы тобой до вчерашнего дня гордились. Математик тебя очень хвалит.

Марья Никаноровна чтото молча показывала директрисе в Танькином деле.

– Да, вижу, – пробормотала Анна Петровна. – Таня, у тебя несчастье с отцом?

– Он погиб, – выдавила Танька.

– Сочувствую. А мама где работает? – Голос директрисы заметно потеплел.

– Бухгалтером в депо, там, в Шахунье.

– Давай мы поступим так, – вздохнула Анна Петровна, – мы пригласим сюда твою маму. И вместе решим, что с тобой делать. Я обязана тебя отчислить. Но у вас такая трагедия в семье. И ты девочка не бесталанная. Но… мы должны понимать, чего от тебя ждать.

– Не надо маму вызывать, – пробормотала Танька, – пожалуйста…

– Тань, я понимаю. Она только что мужа потеряла. Может, мы с ней сумеем выработать какуюто стратегию другую. А сейчас иди, урок скоро начнется.

«Они не понимают, ничего не понимают», – стучало в голове у Таньки, когда она на одеревеневших ногах выходила от директора. Ее слегка пошатывало. У кабинета литературы к ней подошла Конторкина.

– Танька, бедная, что там было? – спросила она, беря ее за руку.

Таня рассеянно отняла руку. Больше подруги у нее нет. Дальше надо справляться самой. Но как? Если матери расскажут про их побег, она тут же объявит дочь сумасшедшей и заберет домой. Дома она ее сначала поколотит, а потом начнется привычное полуобморочное существование. На всю жизнь. Танька даже не заметила, как девочки мрачно косились на нее. Мальчики тоже глядели осуждающе. Прозвенел звонок. Молодая, лет тридцати, учительница литературы Наталья Владимировна вошла в класс. Все встали.

– Садитесь, – бросила учительница. – Вижу, девочки вернулись. Все уже знают про ваши приключения. Хочу коечто сказать для прояснения ситуации.

Она сурово обвела класс глазами.

– Интернаты в нашем Минобре ругают каждый год. Многие считают обучение детей отдельно от родителей ошибкой. Десятки таких школ уже закрылись. Достаточно любой мелочи. Ктото с кемто подрался, какаято инфекция – всё, гороно закрывает интернат. Никому не нужны проблемы. Нас пытались закрыть уже раз пять. Но каждый раз родители отказывались подавать жалобу. Я хочу спросить. Если бы вы были директором, как бы вы наказали девочку, которая поставила под удар всю школу?

Молчание класса нарушилось дружным хором: «Отчислить!» Танька ловила на себе полные ненависти взгляды.

– Отчислить! Без вопросов. Эта Танька слишком много на себя берет, – выкрикнул Сашка Денисов, красивый мальчик, сын большого начальника в горсовете.

– Она всех подставила. Отчислить, – ворчал Гоша Иваницкий.

– Отчислить, отчислить, отчислить, – звучало отовсюду.

Танька с ужасом оглядывала класс. Окружаю щий мир вдруг задышал ненавистью ей в лицо, осудил и вынес приговор – казнь, казнь, казнь… На ее глазах происходило нечто подлое. Признание вины за ней одной было спасением для остальных девочек. Танька могла бы встать и рассказать, как все произошло на самом деле. Но тогда предательницей станет она сама.

Наталья Владимировна окинула взглядом класс, и вдруг лицо ее скривилось в презрительной улыбке.

– Так вот какие вы… – проговорила она задумчиво и резко хлопнула рукой по парте: – Нука, замолчали все!

Общий хор «Отчислить!» нехотя смолк.

– У нас сегодня по плану самостоятельная работа – но мы ее напишем чуть позже. А теперь, девочки, давайте вы встанете и скажете, как дело было. Никто толком и не знает, что там у вас случилось.

Девочки, испуганно ссутулившись, встали из за парт, изредка бросая на Таньку злые взгляды.

– Что молчите? – Учительница села за свой стол и подперла голову ладонью. – Я, конечно, мало знаю Таню, но я точно знаю, что она не дура, а вы не беспомощные овечки. И мне почемуто кажется, что никто вас за волосы на набережную не тащил. Все было не совсем так.

В класс через высокие большие окна щедро просачивалось сияние ослепительного сентябрьского неба. Танька вглядывалась в это сияние, отражавшееся от парт и стен так, что казалось, угловатые грани предметов размываются солнечной водой, теряют вес и плотность, сливаясь в неразличимое марево. Таньке захотелось самой раствориться в этом мареве и превратиться в пыль, чтобы уже окончательно выйти изпод власти тяжкой земной реальности, где люди лгут и предают друг друга.

– Давайте я сама попробую, – вдруг раздался голос учительницы. – Таня дружит с Настей. Предложила ей сходить на набережную. Это услышали соседки и тоже решили сбежать. Так все было?

– Белоиван подбивала Настю, – тоненьким голоском отозвалась Филимонова.

– На что подбивала? – уточнила учительница. – Давайте конкретнее.

– А чего вы Белоиван защищаете? – мрачно высказался Сашка Денисов. – Идея ее, она и виновата.

– Я не защищаю, – покачала головой учительница, – хочу понять, с кем я имею дело. С овцами или с ловкачами, которые хотят выйти сухими из воды.

– Да, девчонки, выбор невелик, – хмыкнул Гоша.

Никто не засмеялся.

– Хватит уже, я больше не могу, – вдруг заявила Клава. – Что мы как… зачем мы так? Танька никого не подбивала. Она хотела в субботу с Настиной мамой пойти. Мы сами решили сбежать. Она нас, наоборот, отговаривала даже.

– Врешь ты всё! – крикнула Филимонова. – Это Танька придумала.

Класс зашумел. Вдруг у Таньки горло сжалось в рыданиях. Она закрыла лицо ладонями, чувствуя, что сейчас заплачет в голос, и кинулась вон из класса.