Перспектива смерти многих наделяет честностью, но кое-кого может толкнуть и в противоположном направлении. За время написания некрологов я повстречала немало мастерских выдумщиков. Я просила вкратце рассказать о жизни, а они сочиняли целые легенды — смесь из своих страданий и фантазий. Дедушка Пак Мён И за три месяца до кончины заявил, будто был опытным убийцей, который по заданию проникал в Северную Корею и чуть не прикончил Ким Ир Сена. Но когда я позвонила в Ассоциацию ветеранов HID[44], отдел секретных операций ВС Республики Корея, и сообщила данные господина Пака, мне сообщили, что солдата с таким именем и описанием у них никогда не было. Другой девяностолетний старик, дедушка Кам По Ён, признался, что был тайным правой рукой Чон Ду Хвана, худшего военного диктатора в истории Южной Кореи, — причем признался с гордостью. Это я даже проверять не стала, сразу почуяла небылицу: господин Кам был из тех стариков, что трепались о политике с напыщенным видом эксперта, клеймили любого либерала либо коммунистом, либо оппортунистом. Когда он скончался через четыре месяца после признания, нам не прислали официальный похоронный венок. Собственно, не было вообще никакого венка — как и скорбящих.

Мне никогда не давал покоя вопрос: кого эти старики хотели впечатлить своими выдуманными легендами? Меня, какого-то незначительного автора некрологов? Или себя? А может, они верили, что убедительно рассказанная ложь заживет своей жизнью и станет истиной. А может, такими они хотели помнить сами себя, пока еще могут. И я, как могла, старалась уважать их предсмертное решение, внимательно выслушивать без всякого осуждения вне зависимости от того, что думаю. Иногда лучшее и единственное, что можно посвятить чужим страданиям, — свои уши.

Мук Ми Ран была другой. Не из этих отчаянных типов. Начать с того, что она была первой выдумщицей-женщиной, которую я встретила в «Золотом закате». Порой бабушки любили прихвастнуть, но их безобидные преувеличения касались достижений детей и внуков, редко — своих.

На мой вопрос, как один человек может прожить жизни всех перечисленных персонажей, она ответила с полной уверенностью и твердым взглядом, что в ее времена было возможно все. Какой удивительно обычный ответ для пожилого человека, подумала я.

Самая невозмутимая врушка, что я видела.

И она звала себя не просто убийцей, а серийной убийцей.

— Говорят, такое прилагательное добавляют после троих. Вот тебе тоже любители числа три, — ехидно сказала госпожа Мук.

Я спросила, сколько человек она убила, и она ответила, что четырех. Я была в полном недоумении.

— Тогда почему вы не тюрьме? Сами же говорите, что вы и серийная убийца, и шпионка.

— А Ким Хён Хи в тюрьме? — спросила она. И ни единый мускул не дрогнул на ее лице.

Тут госпожа Мук была права: Ким Хён Хи — бывшая северокорейская шпионка, ответственная за взрыв рейса 858 авиакомпании «Кореан Эйр» в 1987 году, когда погибло сто пятнадцать человек, — не сидела в тюрьме. Она вышла за бывшего агента южнокорейской разведки, который вел ее дело, и у них родились двое детей. Она спокойно жила свободной женщиной в Южной Корее с тех самых пор, как ее помиловал президент Ро Дэ У[45].

— На своих заданиях я никого не убивала, — сказала госпожа Мук.

— Тогда кто они, ваши четыре жертвы? — спросила я, снова кротко.

— Трое — солдаты. Один — член моей семьи. — Она чуть запнулась на слове «семья».

— Ваш муж? — Только когда эти слова слетели с языка, я поняла, что выпалила их слишком быстро, слишком громко. И увидела, как ее глаза загорелись от любопытства.

— Нелады с мужем? — поддразнила она. За ее губами сверкнул кончик правого клыка.

— С бывшим мужем.

И пожалуйста — я произнесла это вслух. Страшное слово. Впервые назвала его «бывшим», услышала это слово, произнесенное собственным голосом. А вырвавшись, оно уже не казалось таким грустным, таким устрашающим. Моя уверенность окрепла, и я снова произнесла это слово. Мне надо было к нему привыкнуть.

— Мы с бывшим мужем… Мы больше не общаемся.

Госпожа Мук беззлобно фыркнула.

— Счастливых разрывов не бывает, — пробормотала она тихо, будто реплику в сторону для невидимой публики. — Но убила я отца, а не мужа. Мой муж был удивительным человеком. — Ее голос затих на слове «муж».

— Почему вы убили отца?

— Самозащита, — ответила она быстро, словно заученную реплику. — Он хотел убить нас с матерью. — Вернулся ее прозаический голос робота- ведущего.

Я спросила, почему она убила остальных троих — тоже ради самозащиты?

— Ну конечно. — Она с горечью смерила меня взглядом. «Разве может быть иначе, дурочка?» — словно спрашивала она. — Все это было во время войн, — сказала она. Ее пустой взгляд вперился куда-то далеко.

Последовало молчание, но я не посмела его заполнить.

— Тихоокеанская война, потом Корейская, — продолжила она. — Это были военные преступники. Они лгали. Они похищали и порабощали девушек. Слишком много девушек погибло. Я убила всего троих солдат, чтобы спасти хотя бы кого-то из девушек — и себя.

«Женщины для утешения». Она утверждала, что была жертвой секс-рабства военного времени.

— Собственно, я была знакома с бабушкой Сон Чжэ Сун. — Она замолчала, сделала глубокий вдох. — Мы встретились во время Корейской войны, когда ее звали не Чжэ Сун, а Дженни. Так ее прозвали американские солдаты.

Дженни. Это имя вызвало у госпожи Мук мучительный вздох.

— Я чуть не расплакалась, когда увидела ее здесь, в «Золотом закате». Но она меня не узнала. Ее память вернулась уже слишком далеко в прошлое. Зато я помнила все, что она рассказывала. Истории из детства, о младших сестрах. Только разговоры с ней и помогли мне вынести то время.

Она прикрыла раскрасневшиеся глаза, на лицо вернулась мягкая улыбка. Но постепенно она уступила место совсем другой улыбке: злодейской, зубастой, снова сверкнул клык.

— Перед тем как сбежать на Север, я освободила тех бедняжек. А потом сожгла дом у Пусана, где их держали. И смотрела, как его пожирает пламя. Тогда я понятия не имела, что из-за этого стану на Юге повстанкой-террористкой в розыске. — Госпожа Мук тихо рассмеялась, в ее смехе мелькнула какая-то зловещая радость. Но потом смех сменился чем-то другим — прошел по грани младенческого лепета и приглушенного звериного рыка. А рык перерос в хохот и затем в кашель, что сотряс ее тощую грудь. Я подбежала, но она меня оттолкнула с силой, которой я не ожидала от таких хрупких рук.

— Отстань, — прошептала она, задыхаясь. — Не трогай.

Я хотела позвать сиделку, но она категорически запретила и сказала, что сиделка ничем не поможет.

— Надо просто успокоиться, только и всего, — проговорила она тихо, стискивая обод инвалидной коляски.

Наверное, стоило на этом прерваться и вернуть ее в комнату.

Я не прервалась. Как и госпоже Мук, мне хотелось, чтобы разговор продолжался. Не терпелось услышать, что еще она расскажет о своих убийствах. Из вежливости я спросила, не хочет ли она сменить тему, и она буркнула «нет», даже на меня не взглянув.

— Как вы их убили? — спросила тогда я.

Хоть госпожа Мук не съежилась от возраста, я не могла представить ее в драке, особенно с обученными военными.

Она протянула руки, раскрыв ладони. Из-под толстых белых рукавов теплой куртки виднелись костлявые запястья. Дрожащие сучья, а не руки, они скорее напоминали об олененке, чем о взрослом человеке.

— А ты как думаешь? В бою? — спросила она. Рассмеялась, и я рассмеялась вместе с ней. — Яд, — вдруг отрезала она. И стоило прозвучать этому слову, как ее лицо изменилось. От лукавой улыбки не осталось и следа, пропали мягкие полумесяцы щек. Как по щелчку, вернулся мертвый взгляд. — Яд повсюду, потому что все может стать ядом, — прошептала госпожа Мук. — Любое вещество может убить — смотря какая доза и как быстро попадет в организм.

Она сказала, яд можно найти даже дома.

— И в тюрьме, и в школе. А уж в таких местах, как больница или дом престарелых, — сколько угодно. Даже здесь, — пробормотала она и повернулась в сторону длинной и пустой полосы земли, полукругом охватывавшей сад. Это там осенью цвели космеи.

Солнце уже заходило, стало холодать. Я застегнула пуховик до конца, заметила, что у госпожи Мук порозовел кончик носа, и накинула на нее шерстяное одеяло, лежавшее на коленях.

Госпожа Мук и бровью не повела. Все это время она не сводила глаз с пустых клумб. Медленно подняла руку и показала худосочным пальцем на высокий металлический забор за клумбой.

— Там яд, — сказала она. — Слышу его каждый раз, как оттуда дует ветер. — Она, закрыв глаза, вдохнула прохладный воздух с севера, медленно выдохнула. — За тем забором пустырь до самого леса. Нехоженое место, заросшее сорняками. Там, там растет санак — змеиный арахис. Целые кусты. У него особый запах — ореховый и в то же время с гнильцой.

Она жестом велела принюхаться, и, закрыв глаза, я попробовала. Но ничего не почувствовала, не считая зеленого земляного аромата любого пустыря в Пхаджу.

— Это значит, земля там плодородная, — продолжила госпожа Мук. — Санак не так просто найти. Ему нужна особая почва. Суглинок, песок с примесью глины. Не слишком сухо, не слишком сыро. А такой запах — знак того, что почва там хорошая и плодородная. — И снова глубоко вдохнула ледяной воздух. Потом раскрыла рот и проглотила ветер. Чувствуя, как по спине пробежал холодок, я смотрела, как она причмокивает.

— Санак — это и лечебная, и ядовитая трава. Сжуешь три листочка — если выдержишь запах — и крепко уснешь без снов. Но выпьешь чашку после первой заварки корней — и уже не проснешься. Корни не такие душистые и куда более ядовитые. Но не яд здесь главное. А то, как и когда этот яд даешь. Вот где требуется смекалка. — Ее глаза превратились в щелки. — Солдат проще всего было опоить. Виски и ром, дешевые саке и соджу, — шептала она, сжимая заскорузлые пальцы в кулак. — Они напивались в стельку, солдаты. Особенно под конец войны. Может, хотели стереть спиртом свои грехи и воспоминания, стерилизовать души. — С ее приоткрытых губ сбежал смешок. — А когда они напьются и ищут, что бы еще залить в глотку, лишь бы не приходить в себя, тогда и наносишь удар. Когда они слишком пьяны, чтобы заметить странный привкус или запах из бутылки. Так я их и убила. — Расслабив сутулые плечи, она откинулась на спинку инвалидного кресла. Опустила руки на подлокотники, ладонями к небу. Словно королева — безмолвная и довольная.

Я не видела угрызений совести.

«Госпожа писательница» — шутливо назвала меня госпожа Мук в нашу следующую встречу.

Новогодние каникулы давно закончились, сад космей вернул прежнюю популярность. Десяток пациентов прогуливались по каменной дорожке или загорали в инвалидных колясках у заборов.

Мы с госпожой Мук предпочитали беседовать наедине, и я перевезла ее в кабинет психолога.

— Никогда здесь не была, — удивилась она, подняв бровь.

Я сказала, что по будням здесь обычно никого нет.

— А значит, у нас полно времени до ужина, — радостно сказала я.

— Здесь ты и пишешь? — спросила она, оглядывая тесную комнату.

Стены были цвета матча латте — предположительно, этот цвет приятен глазу, помогает расслабиться. И все же, оказавшись лицом к лицу с госпожой Мук в столь тесном помещении, я чувствовала себя на взводе.

Я ответила, что это не мое рабочее место, да и писательницей меня не назвать.

Она резко пожала плечами:

— Ты пишешь о чужих жизнях, и читатели тебя за это обожают. Значит, ты писательница.

Мне было приятно это слышать, я даже покраснела. На моем лице возникла искренняя улыбка — и с зубами, и с деснами. Не самая моя любимая. Я знала, что выгляжу с ней умственно отсталой, и поспешила спрятать ее, но не в характере госпожи Мук было упустить такую слабость. Я ждала, когда она меня подденет.

Но она не поддела. В ее взгляде не было ни намека на насмешку.

— Это твоя мечта детства? Стать писательницей? — спросила она довольно серьезно.

Вдруг я поняла, что еще никогда не была к ней так близко. Сидя напротив в комнатушке площадью четыре квадратных метра, с минимальной обстановкой — столом, двумя стульями и маленьким горшком с эпипремнумом, — я заметила то, чего не видела раньше. Два пятнышка на ее щеках, которые я принимала за ямочки, теперь предстали шрамами — скорее всего, это были оспины. Кожу на длинной шее и ключицах тоже покрывали шрамы всех размеров. Особенно в глаза бросался тот, что начинался от правой ключицы и спускался наискосок к сердцу.

Она заметила мой взгляд и тихо вздохнула.

— Интересно, откуда? — спросила госпожа Мук.

Я промолчала, но она и так все поняла.

— Сигаретные ожоги, армейский нож и прочее, — пробормотала она и вздохнула еще глубже. — Слушай, прости, но сегодня я не настроена на серьезные разговоры.

Снаружи как раз стало моросить — признак скорой весны. Уже потеплело, но из-за повышенной влажности многие пациенты жаловались на боли в спине и суставах. Госпожа Мук выглядела тише и задумчивей обычного. На ее сутулые плечи давила усталость.

— Да, это была моя детская мечта — стать писательницей, — сказала я с застенчивой улыбкой. — И еще… матерью.

Я почувствовала, как моя улыбка гаснет, и знала почему: «мать». Очередное слово, с которым мне предстояло поработать после «бывшего мужа». Сделав глубокий вдох, я заставила себя его повторить:

— Матерью. Всегда хотела стать матерью. Знаю, в наше время уже не модно так говорить, но у меня всегда была мечта стать «футбольной мамашей»[46], — усмехнулась я.

— И что помешало?

— Мой бывший. Врач сказал, у него недостаточно сперматозоидов. Я хотела попробовать ЭКО, но он не согласился.

Я рассказала о своем муже: он не был жестоким человеком, за всю нашу совместную жизнь ни разу на меня не накричал, но все-таки был безнадежно упрям. Мне казалось, его твердое холодное «нет» значило «нет раз и навсегда». Я боялась его потерять. Боялась одинокой старости, поэтому согласилась на бездетную жизнь, как он и хотел. В конце концов все кончилось тем, чего я и боялась: одинокой старостью. Но был и плюс: страх уже лишился прежнего ореола. Только оказавшись в кошмаре, которого я всегда боялась, я поняла, что ничего страшного в нем нет. Жить одной не так плохо, как я себе представляла, — мой страх раздул это во что-то невероятное. Не обошлось, конечно, без шока и печали, но они постепенно сходили на нет. Меня все еще время от времени мучили небольшие приступы одиночества, но с ними я могла справиться. Жить одной было вполне реально — и все легче день за днем.

— Но я все еще злюсь, — призналась я. — Злюсь, что он лишил меня возможности стать матерью. Теперь уже поздно. Менопауза уже — фьють. — Я провела большим пальцем по горлу, будто юмор мог скрыть мою грусть. Почувствовала, как из груди выбирается всхлип, и подавила его. Так я обычно справлялась с гневом: после того как он выплескивался, я чувствовала себя еще более погано и потому превращала его в печаль и хныкала, пока не пройдет. Но теперь, в обществе госпожи Мук, мне не хотелось плакать — не хотелось тратить ее драгоценное уходящее время. И я сдержала слезы.

Но все-таки рассказала, как я психовала, когда он начал лечить бесплодие со своей новой девушкой — всего на пять лет старше его племянницы. Все это время я внимательно следила за лицом госпожи Мук, думая, что вполне в ее духе будет вставить здесь язвительное замечание о моем бывшем. Но она промолчала. Просто медленно кивала, не поднимая глаз.

— Каково быть матерью? — спросила я.

— Чудесно, — прошептала она. — И тяжело.

Она смотрела куда-то вдаль, хоть перед ней была только зеленая стена. Потом расплылась в улыбке, краснея, как маленькая девочка. Я поняла, что она видит перед мысленным взором свою дочь. И позавидовала всей душой.

— В детстве моя дочь была такой красивой — и такой трудной, — сказала она с горькой радостью на лице. — Что тут скажешь? Яблоко от яблони, — изобразила она смешным голосом. — Говорят, умных растить труднее всего, и, судя по моему опыту, это правда, — продолжила она. — Моя дочь училась в Университете имени Ким Ир Сена в Пхеньяне. Лучшем в Северной Корее.

Казалось, от гордости за дочь у нее свалилась гора с плеч: спина распрямилась, придав госпоже Мук торжествующий вид — то же странное настроение я заметила в саду космей, когда она хвасталась, что отравила своих мучителей.

Но еще из-за этой перемены она стала мне ближе — показалась более человечной. Я уже насмотрелась на это выражение лица: гордость и радость бабушек, рассказывавших об успехах детей и внуков. Обнаружить то же самое в госпоже Мук было и удивительно, и отрезвляюще. Значит, она все-таки знала один из самых распространенных языков обычных женщин: язык гордой матери. И снова я ей позавидовала — но в то же время была за нее очень рада.

Госпожа Мук сказала, что уговаривала дочь пойти в дипломаты, но та склонялась к разведке.

— И я не могла ее остановить, — пробормотала она. — Такая же упертая, как ее мама. — Она не сдержала тихий стон, а потом нервный смешок.

Тут я решила расспросить о втором ее самом интересном персонаже: о шпионке. Но мой вопрос только вернул в ее взгляд холодную невозмутимость. Затем раздался как будто заученный ответ, больше напоминавший запись на автоответчике.

— Мне нельзя говорить о некоторых вопросах национальной безопасности, — сказала госпожа Мук. — Это часть моей сделки с Корейским центральным разведывательным управлением, — добавила она тише.

— Если расскажете, придется меня убить? — попыталась пошутить я, думая, что она подыграет со своим обычным сарказмом.

Но ее ответ был совершенно серьезным и вселил в меня неловкость:

— Я уже слишком старая, чтобы бояться, но это может повредить дочери, ее мужу и моему внуку, которые сейчас проживают в США. — Ее лицо стало строгим и отрешенным, будто она разговаривала с незнакомкой.

Но после того как я удивилась, что у нее есть внук, на ее лице опять расцвела широкая улыбка, а голос стал обычным.

— Есть. Настоящий красавец. Моя дочь вышла за американца, сейчас они проживают рядом с его родным городом. Преподают в хорошем университете. — В ее осанку вернулась гордость за других, и обижаться за это на нее было невозможно.

Я поняла нежелание госпожи Мук рассказывать о своей шпионской работе. Болтуны из «Золотого заката», например Пак Мён И и Кам По Ён, — с удовольствием перечисляли свои опасные задания, которые выполняли в качестве убийцы и помощника диктатора. Отсутствие родных как будто раззадоривало их фантазию, ведь сыновья и дочери не могли подтвердить эти байки. Я решила, если бы госпожа Мук была настоящим мифоманьяком, она бы с радостью ударилась в шпионские истории и получала от них такое же удовольствие, как те старики.

Или нет?

Попугай сомнения у меня на плече хрипло произнес неприятную истину: госпожа Мук могла замолчать просто потому, что ей нечего сказать. Как она будет говорить о работе, которой в жизни не занималась? Как разбрасываться терминологией, если та для нее — темный лес? Лучше всего защитить фальшивую личность простым молчанием. Как часто говорят в полиции, люди выдают себя, когда слишком много болтают.

Да и то, что ее дочь и зять — профессора в американском университете, снова разожгло во мне сомнения.

«Они живут в США». Обычная фраза в «Золотом закате». Многие пожилые люди, особенно те, у кого нет родных или кого почти никто не посещает, утверждали, будто их дети, братья и сестры живут за границей, в основном в Америке. И все они обычно врачи и юристы, профессора и бизнесмены. Кто-то говорил правду, чьи-то слова было трудно проверить, а некоторые откровенно привирали. Одни — чтобы сохранить лицо, другие — чтобы защитить родных от критики, чтобы их детей не звали неблагодарными за то, что они не навещают родителей.

Так или иначе, у любой лжи была одна основа: Америка — страна возможностей, страна невероятного богатства и могущества. Сейчас бытовые условия средних американцев и южнокорейцев не так уж отличаются, но разум стариков отстал от жизни. С возрастом в их разуме на первый план выходили воспоминания молодости: пережитая ими Корейская война; могучая рука Америки, сыгравшая в ней свою роль. В конце концов, госпожа Мук, несмотря на то что поразительно отличалась от женщин своего поколения, тоже могла мечтать о власти и успехе или хотя бы их видимости, как и многие другие в ее время, у кого главной целью в жизни было не остаться нищими и обездоленными.

Потом я заметила, как же трудно оставаться нейтральной. Вспомнила, что решила быть слушательницей, которая будет признательна госпоже Мук за любую историю, будь то правда или ложь. Я верила, что мое внимание к ее жизни — такой, какой она сама представит ее в своих словах, — самый ценный дар, который я могла поднести ей на этом этапе. А в действительности то и дело ловила себя на том, что делю ее рассказ на удобоваримые отрывки, чтобы подловить на лжи. Чем больше я ее узнавала, тем сильнее хотелось вычленить факты. Чем больше проникалась ее жизнью, тем сильнее хотелось, чтобы ее истории были правдой.

Я с усилием вернулась в настоящее и взглянула на старушку, сидевшую передо мной.

Ее глаза блуждали по комнатушке. Какое-то время она смотрела на низкий потолок, потом перевела взгляд на эпипремнум в глиняно-красном горшке, стоявшем в углу. Его глянцевые зеленые листья в форме сердца теснились, выпрашивая больше пространства.

— Бедняжку пора пересадить в горшок побольше, — пробормотала она тихо, наклонившись к эпипремнуму. Пригладила пышные листья сухощавыми пальцами, опустила голову и принюхалась. — Знаете, как оно называется на Западе? — спросила она, но не дала времени подумать и сама быстро ответила на собственный вопрос. — Дьявольский плющ, — прошептала она. — Я слышала это в детстве от канадского миссионера и решила, что растение наверняка очень ядовитое, как санак. Но нет. На Западе его зовут дьявольским плющом просто потому, что он растет где угодно и зеленеет даже в темноте.

Я сказала, что эпипремнум есть и у меня дома по той же самой причине: он вынослив и неприхотлив.

Ее улыбка развеялась, взгляд сдвинулся от зеленых листьев к низкому потолку.

— Знаешь, чего мне больше всего не хватает в «Золотом закате»? — спросила госпожа Мук, не глядя на меня. — Не то чтобы я жалуюсь. Он не хуже других домов престарелых, — быстро добавила она и покосилась в мою сторону.

Я спросила, чего ей не хватает. Ночевок на улице, ответила она.

— Ненормально, да? — Она фальшиво рассмеялась, все еще не отводя взгляд от потолка. — Раньше я это ненавидела. Ненавидела всей душой, когда приходилось спать под открытым небом во время Корейской войны. Почти все дома были разрушены бесконечными бомбежками. Я сбилась со счета, сколько раз приходилось ночевать без крыши над головой. — Голос госпожи Мук зазвенел. Ей пришлось замолчать и перевести дыхание. — По ночам на улице очень холодно. Если идет дождь, обязательно простудишься. Многие беженцы так и погибли — не от бомб или пуль, а от переохлаждения, пневмонии, сырых холодных ночей. Но иногда, в хорошую погоду, когда на небе ни облачка, просто дух захватывало. Самое красивое небо, что только бывает. В такую ночь я впервые увидела падающую звезду. Иногда человеческий шум утихает настолько, что так и слышишь, как на тебя дышит луна — четко и очень громко, — прошептала она, потом хихикнула тихо, будто малыш от щекотки: — Хотя мой муж говорил, что это просто стрекочут сверчки. Луна такая зрелая, круглая, такая яркая, что можно пересчитать все впадины. — Госпожа Мук передернулась, словно по коже пробежали мурашки от холода. Жутковатая эйфория на ее лице завораживала. — Время от времени я заставляла себя не спать, упиваться всем этим от начала до конца.

Она описывала, как вздыхал и свистел под темным небом тихий ночной ветер, описывала яркие, словно миллион застывших во времени фейерверков, звезды. Описывала, как ей нравилось наблюдать незаметный переход от ночи к рассвету, когда по горизонту томно разливается бледно-голубой блеск утра.

— Хотелось бы теперь переночевать на улице, — сказала она, глядя в потолок. — В моем возрасте дни так коротки, зато ночи — нескончаемы. Сон беспокойный.

Она сказала, что лучшее место, чтобы прилечь и наблюдать за ночным небом, — это поляна у леса, за высоким садовым забором.

— Собрала бы там заодно санак для бессонных ночей. Такому древнему иссохшему организму хватит и листика. — Улыбка тронула ее губы. — Проспать бы целую ночь, как младенцу.

Мне стало неуютно. Я не понимала, то ли это ностальгия, то ли она незаметно вынуждает меня нарушить ради нее правила — устроить побег.

— Санак бы и тебе не повредил, — бросила она небрежно.

Я спросила, что она имеет в виду.

— У возраста есть неожиданный плюс. С годами перестаешь бояться того, что когда-то приводило в ужас, — продолжала госпожа Мук, пропустив мой вопрос мимо ушей.

— И как мне помогут травы? Сплю-то я хорошо, — сказала я.

— А знаешь, чего в своем возрасте не боюсь я? — спросила она, положив подбородок на ладонь, будто дитя с невинным любопытством. Последовала мучительная пауза. — Пожизненного приговора. Смертной казни, — пробормотала она.

Я перестала спрашивать. Просто смотрела на нее одновременно с легким раздражением и интересом.

— Что случилось бы с тем безответственным негодяем, с тем лжецом, с которым ты когда-то жила? Если бы кто-то выпустил меня на пару ночей…

Я как язык проглотила.

— Скажи, — сказала она с пустым выражением на лице, — он исчезнет?

Сначала я слышала только пронзительный звон в ушах, который становился все тоньше, резче. Потом вдруг ворвались звуки снаружи: урчание автомобилей, хриплые окрики госпожи Ток Ко; ленивые шаги стариков по коридору.

— Какого хрена вы…

Госпожа Мук сдавленно рассмеялась. Будто ее трясло с ног до головы от икания. К лицу прилила кровь.

— Подловила, — выдавила она, задыхаясь. — Правда же я тебя подловила, а? — Она давилась смехом, пока он не перешел в сухой кашель.

— Вы меня правда напугали, — ответила я, вздохнув и с раздражением, и в то же время с облегчением. Помассировала ей спину, чтобы унять кашель.

Но вечером, по дороге домой, в голове, словно чих, невольно возникла мысль: «А если бы я спокойно слушала дальше и проявила интерес? Она бы все равно рассмеялась?»

У меня был свой ответ. На нем я и остановилась.

На следующей неделе я зашла в администрацию.

Меня никто не остановил, потому что я приходила туда часто, выполняя поручения или забирая документы для директора Ха Ам.

Я просмотрела досье пациентов в поисках лапки Мук Ми Ран. Найдя его, открыла и быстро сфотографировала содержимое — его не набралось даже на три страницы. Успела прочитать во время перерыва и разочаровалась — там было совсем мало того, чего я уже не знала.

Но, вчитавшись как следует, я обнаружила кое- что странное. В фотокопии ее корейского удостоверения личности указывалась дата рождения. Я подсчитала и получила девяносто восемь лет. Не поверив, пересчитала на калькуляторе со своего стола — тот же результат.

По официальным документам госпоже Мук было девяносто восемь лет.

«Послезавтра мне будет сто», — говорила она. И, конечно, я не поверила. А теперь осознала, что кое-что восприняла совершенно превратно. Во-первых, пропустила метафору — «послезавтра». Иногда люди, особенно пожилые, под этой фигурой речи имеют в виду «через год» — такой остроумный способ показать, как быстро в старости летит время. При всем своем живом уме и внешности восьмидесятилетней, госпожа Мук ничуть не врала. Ей оставалось всего два года до полного века.

От странного прилива энергии я бросилась в кабинет директора Ха Ам. Это был настоящий музей, посвященный материнству. Полки так и гнулись под достижениями ее троих детей: сотни призов и грамот с их именами — от соревнований по тхэквондо и турниров по английскому языку до конкурсов пианистов. Фотографии были повсюду. Дети директора Ха Ам улыбались с рабочего стола и со стен, многие — в красочных рамках из деревянных палочек от леденцов.

При этом пахло в ее кабинете соблазном. Здесь господствовал сладострастный аромат французского парфюма, которым моя начальница щедро опрыскивала пальто. Действовал этот насыщенный аромат роз в зависимости от погоды и вашего настроения: в спокойные дни и хорошую погоду бодрил; в жаркие, влажные и утомительные летние дни от него мутило.

В тот день аромат меня словно оживил, хоть на улице и было тепло. Директор Ха Ам воззрилась на меня, как перепуганный кролик, неподвижно сидя в кресле, и внимательно выслушала мою скороговорку о госпоже Мук: правду о ее возрасте, о том, как она умна, об ужасной ошибке, из-за которой она попала в отделение «А», и так далее. Договорив, я выдохлась.

Директор Ха Ам вздохнула.

— Я хотела побеседовать с тобой об этом, — произнесла она. — Надо было сделать это раньше. — Она наклонилась и открыла серый металлический шкафчик между стеной и ее столом, скрытый от моего взгляда. Со стуком бросила на стол оранжевую папку: — Старший смотритель и медсестра Ток Ко рассказывали, что ты слишком подолгу сидишь с бабушкой Мук. Они переживают. Как и я.

У меня сжалось сердце. Я не знала, от тревоги или от жалости.

— Два развода и трое детей от двух разных отцов научили меня, что секрет хороших отношений — в здоровой дистанции. Хоть с мужчиной, хоть с женщиной, даже с собственным ребенком. Собственно, с кем угодно.

Вдруг она встала и начала ходить кругами, запустив руки в карманы бархатной толстовки. Ее наряд отвлекал от речи — где вообще найдешь обтягивающий спортивный костюм из бордового бархата? Причем это во мне говорил искренний интерес, а не сарказм.

— Слушай, я знаю, ты хорошая девушка и в последнее время через многое прошла. Я просто боюсь, что ты ищешь утешение не в том месте.

Мне показалось, что с ее стороны неправильно называть меня девушкой. Мне все-таки, на минуточку, сорок семь. Но это по-своему и умиляло: директор Ха Ам всегда по-матерински относилась ко всем, кто был чуть младше ее, и заботилась о них как могла.

— Будь поосторожней с госпожой Мук. Она не совсем та, за кого ты ее принимаешь, — сказала она.

Я спросила, что она имеет в виду.

— Знаю, я уже говорила, что это не работа моей мечты, но это не значит, что я работаю спустя рукава. Я всегда поддерживала здесь порядок. Пациентов хорошо кормят, купают их дважды в неделю — и я никогда, ни разу не обманывала государство. Вот почему в нашем листе ожидания столько людей. За место в «Золотом закате» даже пытаются давать взятки. Но я всегда наотрез отказываюсь. Я следую правилам. Бабушка Мук получила у нас место, потому что сбежала из Северной Кореи. У перебежчиков из Северной Кореи, как и у родственников военных героев или борцов за национальную независимость, есть льготы при поступлении в общественные образовательные и медицинские учреждения. И то, что она перебежчица из Северной Кореи, наверное, единственный подтвержденный факт о ней среди всего, что она рассказывает. — Директор Ха Ам снова вздохнула. Покачала головой и сложила руки на груди, отведя взгляд. — Перебежчики часто врут о возрасте. Молодые притворяются, будто они еще моложе, чтобы бесплатно учиться в университете, люди постарше притворяются, будто они еще старше, чтобы претендовать на социальные льготы. Часто меняют и имена. Мы же не можем проверить их биографию за границей, да? Поэтому на Юге их выдумка становится правдой, закрепленной удостоверениями личности, — сказала Ха Ам с горькой улыбкой. — Я их, конечно, не виню. У них есть право начать заново, — неохотно добавила она. Затем открыла оранжевую папку на столе.

— Мук Ми Ран. Странное имя, скажи? Мук — не самая распространенная фамилия в Южной Корее, да и Ми Ран — слишком современное имя для старушки почти столетнего возраста. — Она перевернула папку и придвинула прямо мне под нос. — Мне нельзя это показывать никому, кроме медицинского персонала, но ради тебя я нарушу правило, — добавила она, немного поколебавшись.

Передо мной лежала медкарта, исписанная нечитаемым почерком врача. На меня тут же навалились раздражение и усталость. На моем самочувствии начал сказываться душный парфюм Ха Ам наряду с повышенной влажностью в кабинете. Я спросила, что все это значит.

Директор Ха Ам молча перелистнула страницу. Я увидела с десяток крошечных черно-белых снимков — МРТ головы.

— У бабушки Мук опухоль мозга. Неоперабельная. Размером с теннисный мяч… — Ха Ам замолчала.

Я не знала, что сказать, хотя сидела с открытым ртом.

— Бабушка Мук всегда была особенной. В хорошем настроении любит поговорить, как ты уже сама знаешь. И за словом в карман не лезет. Многим она кажется интересной и милой. Другим — грубой и самодовольной. Она часто поправляет ошибки в речи несимпатичных ей работников, просто чтобы подействовать на нервы. — Ха Ам усмехнулась.

А я хотя бы поняла причину неприкрытой враждебности Ток Ко к госпоже Мук. Ха Ам снова приняла печальный вид и продолжила:

— Но вот ее лицо — то, как иногда его выражение сменяется за секунду, будто его срывают с лица, да? Или привычка вдруг уставиться в пустоту посреди разговора. Это уже что-то новенькое. Мы считаем, это опухоль.

Мои ладони взмокли от пота.

— Мы поселили ее с бабушкой Сон отчасти потому, что они ладят. С Мук бабушка Сон намного спокойнее, чем с любой другой пациенткой. Но главная причина — у них обеих пика.

Пика. Я словно поняла, что это значит, еще до того, как услышала объяснение.

— Они обе едят несъедобное, особенно вредное. Бабушка Сон славится тем, что то и дело пытается есть свои фекалии, а бабушка Мук — ну, она ест землю, — прошептала Ха Ам. «Земля». Директор произнесла это с таким стыдом, будто речь шла о непристойном поведении. Лицо у Ха Ам было красным, как помидор. — В начале прошлого года Ток Ко поймала бабушку Мук за тем, что та набивала рот почвой в саду космей. Ей на неделю запретили прогулки. На следующей неделе мы заметили, как она ворует землю из горшка с рождественским кактусом в вестибюле.

Я ничего не понимала. Земля — это последнее, что у меня ассоциировалось с такой остроумной и надменной госпожой Мук. Представить ее на коленях, пихающей в рот землю горстями, было так же трудно, как представить директора Ха Ам в монашеской рясе.

Моя начальница придвинула оранжевую папку к себе и перелистнула еще пару страниц. Вернула мне. Массируя виски, попросила взглянуть на фотографию.

Я не сразу поняла, что вижу.

Текстура перебродившего теста, беспорядочно перемешанного и раскатанного.

Я присмотрелась. И тогда увидела длинные кривые шрамы, поверх которых, как перекошенные занавески, свисала огрубевшая дряблая человеческая кожа: словно на животе огромные жабры.

У меня закружилась голова.

— Доктор Ко сообщил мне после первого ультразвука, что у бабушки Мук нет матки, — сказала Ха Ам. Ее пальцы на висках двигались все отчаяннее. Она выглядела грустной и сердитой. — Он сказал, что шрамы очень старые. Сказал, что ни один врач в своем уме уже не проводит гистероэктомию таким варварским методом. Видимо, это случилось в ее молодости. Она не могла выносить ребенка, бедняжка. Она сама и написала в анкете при поступлении, что у нее нет детей.

У меня пересохло во рту. Так долго я держала его открытым, не находя слов.

— Мне говорили, в последнее время ее басни все завиральнее, особенно в твоем присутствии. Не знаю, то ли дело в опухоли, то ли в ней самой, но это и неважно. Потому что главным образом меня заботишь ты, твое благополучие.

Я не могла посмотреть директору Ха Ам в глаза. Было такое ощущение, будто я соучастница этой мифомании.

— Если магическое мышление приносит бабушке Мук счастье под конец жизни — пожалуйста. Я за нее только рада. Скоро она уйдет, и никто не поймает ее на лжи. Но ты, милая… — Снова вздох. Долгий, хриплый. — Ты слишком увлеклась ее рассказами. Не забывай: ты сама оправляешься после лжи, которая разрушила твой брак. Я не могу стоять в стороне и смотреть, как ложь опять причиняет тебе вред, особенно когда ты такая уязвимая и приходишь в себя после развода.

Мое сердце стало часами. Я слышала, как оно тикает — громко и четко.

Я взяла отпуск. Почти две недели. Директор Ха Ам разрешила. Сказала, что мне на пользу пойдет путешествие. Но я почти не выходила из дома. Вечерами смотрела старые фильмы по кабельному. Днем читала романы и много спала. Все еще заставляла себя ходить три раза в неделю в спортзал — за этим исключением я не ступала за порог.

Я зализывала раны. Мне предстояло подумать о многом: о моем браке, моем бывшем, моей начальнице. Но в основном я думала о госпоже Мук. И о ее историях. И о моем отношении к ним. Хоть я всегда сомневалась в их правдивости, хоть все равно обещала себе всегда оставаться их преданной поклонницей, теперь, услышав разоблачение этой наглой лжи от другого человека — человека с авторитетом и доказательствами, — я испытала шок. Вспомнилась ироничная встряска после того, как я узнала правду о своем бывшем: я знала, что большинство мужчин изменяет, но все равно была в шоке оттого, что и мой такой же. Я злилась на госпожу Мук.

Но и жалела. Мне было грустно, что ей, как тем дедушкам-фантазерам, пришлось выдумывать новую жизнь ради искупления. Последнее счастье, что она для себя выбрала, было иллюзией. Мне было грустно, потому что казалась-то она не такой, потому что она заслуживала намного большего. И могла воспользоваться своим необычайным умом куда конструктивнее.

И опухоль. Размером с теннисный мяч и все растет. Вот из-за чего я проведала ее опять, напоследок. Несмотря на обиду из-за предательства, я знала, что должна поговорить с ней — ради себя самой: мне будет ужасно стыдно, если я не закончу начатое. Надо было попрощаться как следует. Я боялась, что неоперабельная опухоль, эта бомба замедленного действия у нее в голове, лишит нас шанса на последний разговор.

Мы встретились в саду космей. Я не могла вывести ее из дома престарелых ночью, как она хотела, но была способна хотя бы помочь насладиться идеальным солнечным днем в саду, где уже наступила весна. Ветки были усыпаны ярко-зелеными почками, высохшая трава песочного цвета сменилась здоровыми зелеными побегами. Воздух покалывал, как осколки льда, но ветер, ласкавший щеки, скорее бодрил, чем морозил. Повсюду громко пели птицы.

Ее, как обычно, привезли в инвалидной коляске. В этот раз с ней была госпожа Хван — самая младшая медсестра отделения «А». И самая энергичная.

— Приятного разговора, — пожелала она своим меццо-сопрано. По упитанным щекам расплылась улыбка. И добродушие Хван оказалось заразительным.

Бабушка Мук выглядела спокойнее и расслабленнее обычного. Несмотря на славную весеннюю погоду, она все равно сидела накрыв колени толстым зимним одеялом. Я спросила, не холодно ли ей, и она ответила, что все хорошо.

Я зареклась начинать до того, как она насладится погодой, но мне не хватило терпения.

— Вас правда зовут Мук Ми Ран? — спросила я после недолгой паузы.

— Нет, — ответила она просто и без малейших колебаний. Взгляд оставался ровным и спокойным. Ни намека на чувство вины.

Я удивилась. Я же спросила, даже не поздоровавшись, надеясь застать ее врасплох.

— Тогда как вас зовут?

— Смотря что ты имеешь в виду под моим именем, — ответила она все тем же голосом.

— Имя, которым вас называли дочь и муж, — невозмутимо сказала я.

Она хмуро взглянула мне в лицо. «Ц-ц» — поцокала она языком.

— Думаешь, южнокорейская разведка разрешила бы сохранить северокорейское имя? Я же говорила, что у меня с ними тайный договор. Ты еще не забыла, что я рассказывала? Мне есть кого защищать. — Теперь ее голос казался сухим и напряженным. Она резко хмыкнула.

Меня тянуло грызть ногти, но я с этим справилась.

— Хочешь знать, как меня называли муж и дочь? Ён Маль. Но и это не мое настоящее имя. Какое тебе надо? У меня их целый список. Английское — Дебора. Японское — Каё. А ты чего ожидала?

Она злилась. Хотя злиться тут надо было мне.

— Почему вы не сказали об опухоли мозга?

— А я что, обязана? — Она обожгла меня взглядом, потом покачала головой. Гнев сходил на нет, оставляя раздражение. — Какая разница? Если бы я сказала, ты бы с самого начала меня жалела. Мне не нужна сентиментальность, милая. Я уже прожила средний срок женщины. Какая теперь разница, от чего умирать — от опухоли мозга, ангины или рака? А может, от сердечного приступа или гриппа? Смерть есть смерть. Я все равно уже умираю, с опухолью или без.

— А ваш ребенок? Ваша дочь в Америке? — Я услышала, что мой голос дрожит.

Госпожа Мук не вспылила. Но с ее лица словно схлынули все эмоции. Остались лишь пустой взгляд и поджатые губы. И почему-то это было даже хуже, чем если бы она сердилась и ругалась.

— Если собираешься играть со мной в «правду или ложь», я пас, — пробормотала она, как искусственное голосовое сообщение. На хрупких руках выступили фиолетовые и голубые вены, когда она медленно развернула коляску от меня.

Я схватилась за ручки. Она оглянулась и пронзила меня ледяным взглядом. Я тихо попросила прощения — совершенно искренне. Попросила еще раз, и тогда она отвернулась ко входу в сад. Не глядя спросила, за что я извиняюсь.

— Я не хотела вас допрашивать. О семье.

Она так и сидела, не издавая ни звука.

— Если не хотите рассказывать о семье — хорошо, я уважаю ваше желание. Но, думаю, я все равно заслуживаю объяснений. В конце концов, вы сами выбрали меня, чтобы написать о вашей жизни. Вы первая обратились ко мне.

Я не видела ее лица, но чувствовала, как меняется ее настроение. Ладони так и лежали на ободах, но все еще не толкнули коляску вперед.

— Вы можете рассказать, зачем едите землю? Я не осуждаю. Просто хочу понять.

Она фыркнула. Этот короткий и хрустящий звук. Легко пропустить.

Я спросила, не опухоль ли вызвала геофагию.

Она развернулась ко мне. Я почувствовала глубокое облегчение.

— Нет. Я ела землю и в раннем детстве. Очень часто. И много. Потом на какое-то время бросала, но всегда начинала опять, как безнадежный алкоголик, который не может завязать. А в тридцать всякое желание пропало — вот так, по волшебству. — Щелк! — она щелкнула длинными, как у скелета, пальцами. На лице появилась странная ухмылка. — Полвека без рецидивов. А потом откуда ни возьмись — опять началось. Будто привычка никуда и не уходила. — Ухмылка переросла в полноценную улыбку, как у счастливого ребенка.

Она описывала свое состояние на языке болезней — «рецидив», «алкоголик», — но при этом лицо ее озарялось от эйфории, как у человека, который после долгих лет вновь стал чувствовать вкус.

Она сказала, что с возрастом люди словно возвращаются в прошлое. Бабушка Сон — в свою юность; многие другие старушки с Альцгеймером в «Золотом закате» забывали лица дочерей, а сыновей называли именами мужей. Но другие и без Альцгеймера отправляются в прошлое, по-своему, сказала госпожа Мук. Всплывают старые привычки, почти вытесненные из памяти. Многие становятся как дети: у них съеживаются тела, они больше не могут ходить самостоятельно, носят памперсы, теряют зубы. И беззубые улыбки все больше и больше напоминают о новорожденных — простодушные и невинные. Люди становятся беспомощными. Им круглосуточно требуются чужие глаза и руки, как малышам. Но главная разница между ними и детьми — у них нет будущего, сказала она. Вот почему можно оправдать их возвращение к старым дурным привычкам. У них уже нет будущего, чтобы его портить, — только короткие мгновения счастья, которых может не быть завтра. Когда у тебя девяностолетний уставший организм и хочется курить, ты берешь и куришь, сказала она.

— Если мне хочется есть землю, как не хотелось никогда, я ее ем. Не собираюсь же я беречь здоровье, чтобы дожить до ста десяти. — Госпожа Мук усмехнулась.

Она сказала, принципу carpe diem[47] не надо учить подростков, которые и так безрассудны, — это девиз для старых съеженных тел, как у нее.

— Лови момент. Живи, как будто завтрашнего дня не будет. Буквально, — прошептала она и усмехнулась опять.

Она сказала, старики — как лосось: их разум плывет против течения времени и памяти. Они сами не знают зачем, просто так уж они запрограммированы от природы. Старики часто говорят о кохян — родных местах, где коренятся их воспоминания о детстве. Даже многие беженцы с Севера, кого она встречала в Южной Корее или в Китае, те, кто рисковал жизнью, чтобы сбежать из тоталитарной отчизны, часто видят сны о возвращении в кохян. Они говорят, чаще эти сны переходят в кошмары, где люди гибнут, убегая от северокорейской тайной полиции. Они просыпаются с липкими от пота лицами и подмышками, с криком, застрявшим под языком. Но все-таки время от времени ловят себя на том, что предвкушают эти кошмары — только так они могут вновь увидеть свой кохян.

Она заметила непонимание у меня на лице и спросила, где мой кохян, наверное, чтобы помочь понять.

— Я из Ульсана, Кёнсандо, — ответила я. Но добавила, что не скучаю по Ульсану, даже особенно о нем не вспоминаю. И уж точно у меня нет ни малейшего желания возвращаться. Мне больше нравилось в Сеуле или в Инчхоне, если на то пошло. — Значит, я еще молодая? — спросила я.

Она категорически возразила. Сказала, что я не скучаю по кохяну, так как знаю, что могу вернуться в любой момент; надо всего-то купить билет и сесть на следующий экспресс от Сеульского вокзала до Ульсана. Но когда точно знаешь, что никогда не вернешься, дело совсем другое, сказала она. И предложила попробовать представить, что мне нельзя обратно в кохян.

— Место твоих первых воспоминаний, где ты узнала, что такое семья и дружба. Ты знаешь, что оно там же, где и всегда, но почему-то закрыто для тебя навеки. Только попробуй представить, — пробормотала она.

Я спросила, по чему из своего кохяна она больше всего скучает. Она ответила, что по земле.

— Разве не странно? — спросила она. — Я безнадежна, да? — И с напускным отвращением поморщила нос.

— Мое первое разведзадание было здесь, в Пхаджу, — прошептала она, и ее взгляд затуманился. — Здесь Северная Корея так близко, что до сих пор в безветренные дни слышно их радиопропаганду. Давным-давно, когда прямо по соседству, чуть севернее, находилась большая американская военная база, меня послали собрать о ней сведения. Мне приказали составить и заучить мысленный план базы во всех подробностях. До сих пор его так и вижу, когда закрываю глаза. — Сидя с закрытыми глазами, она подняла правую руку. Слепой дирижер с невидимой палочкой. Или балерина: ее пальцы ловко плясали в воздухе, пируэт за пируэтом. — Но теперь от карты нет толку. База опустела, устарела. — Ее голос упал, она медленно открыла глаза. Узкие плечи ссутулились. — Зато земля все та же. Земля Пхаджу похожа на ту, которую я ела в детстве на Севере, в своем кохяне. — И к ней вернулась ностальгическая улыбка.

К слову о возвращении домой, сказала она: у нее есть официальное предложение к «Золотому закату», через меня. Я ответила, что с интересом выслушаю. Она прочистила горло и сказала, что перед главным корпусом надо построить автобусную остановку. Прямо как настоящую — с большой деревянной скамьей, навесом на прочных металлических столбах, стеклянными стенами и крышей, чтобы пациенты грелись на солнышке в хорошую погоду, но были укрыты от дождя и ветра во время грозы.

Она прервалась и усмехнулась, увидев мое удивление. Успокоила тем, что это будет ненастоящая остановка, откуда можно взять и свободно уехать. Задумка ровно противоположная: чтобы все спокойно оставались в «Золотом закате».

Оказывается, листая газеты в читальне, она наткнулась на статью о немецком доме для престарелых с Альцгеймером.

— Здесь не только ты читаешь журналы и газеты, — подмигнула она.

В статье говорилось, что после множества регулярных побегов дом решил поставить рядом с главными воротами маленькую автобусную остановку. Словно лосось, следующий инстинкту, пациенты, выбредая с территории, приходили к ней и думали, что ждут автобуса домой. Раньше часто случались аварии из-за пациентов-мужчин, которые сбегали из дома и плелись по ближайшему шоссе; зимой их находили чуть ли не с гипотермией в большом саду — в кустах и за высокими кленами. Автобусная остановка положила конец этим опасным проделкам.

А в ожидании у стариков на скамейке выпадал случай побеседовать, и они находили утешение в чужом обществе. Автобус забирал их на десятиминутную поездку по окрестностям. А потом возвращал в дом престарелых, и им говорили, что они дома. Так, чувствуя себя на своем месте, никто не сопротивлялся водворению в комнаты. Возвращались сами — добровольно и с удовольствием.

— Бабушке Сон будет куда лучше в «Золотом закате» с автобусной остановкой, — сказала госпожа Мук. — А вам больше не придется устраивать ночные погони со шприцем галоперидола.

Я ответила, что это блестящая идея, и она просияла улыбкой. Я поблагодарила ее и пообещала сделать все возможное. От моего одобрения госпожа Мук покраснела. В уголках глаз навернулись слезы, и она проговорила одними губами «спасибо». До чего же отрадно было видеть, как она оттаивает!

— Тебе сегодня повезло. — Она промокнула глаза рукавом белого халата.

Госпожа Мук откинула угол лежавшего у нее на коленях толстого одеяла и показала, что пряталось под ним. На костлявых ногах, поставленных на цыпочки, лежал сверток с блокнотами. Она жестом попросила их взять.

— Давай, давай, — нетерпеливо добавила она.

Всего их было семь. Все в мягкой обложке и с тонкой бежевой бумагой, почти прозрачной, как хан- чжи — традиционная корейская бумага из коры тутового дерева. Каждая страница гладкая, почти глянцевая, приятная на ощупь.

На каждой обложке — одно и то же название: «Восемь жизней». Но под заголовком — разные цифры, от двух до восьми. И каждый блокнот заполнен крупным неровным почерком бабушки Мук.

— Я писала печатными буквами. У меня были только толстые восковые мелки, — пояснила она. — Я же тебе говорила, что в том ящике нет ничего запрещенного, да? — Она смотрела на меня с таким победоносным видом, будто выиграла в споре.

Я вспомнила деревянный комод у нее в комнате, нижний ящик, где заметила стопку бумаги и мешанину мелких разноцветных предметов. Теперь я поняла, что это было и что она имела в виду: в комнатах пациентов отделения «А» запрещались любые острые предметы, включая ручки и карандаши, поэтому бабушке Мук пришлось пользоваться мелками.

Она сказала, что в этих блокнотах вся ее жизнь.

— В них только правда, — прошептала она, — хотя, конечно, в моей версии.

Я спросила, почему она выбрала меня.

— Ты согласилась написать мой некролог. Считай это его расширенной версией.

Я спросила, откуда такое название — «Восемь жизней». Она пожала плечами и выпятила нижнюю губу. «Просто так», — говорил весь ее вид.

— Мы же договорились, да? Восемь слов. Сойдет за причину? — Она снова пожала плечами. — К тому же мне нравится число — прямо как тебе нравится число три. — Она лукаво усмехнулась.

Она пояснила, что вдобавок это и любимое число в Китае, означающее богатство и удачу[48].

— Но самое главное, — пробормотала она, — мне нравится форма. Красивые размашистые изгибы, которые можно изобразить одним движением. Если выписать аккуратно, не будет видно, где начало, а где конец.

Ее палец с размеренным ритмом поэта описал восьмерку в воздухе, на полукругах наверху и внизу он изящно замедлялся и ускорялся, приближаясь к тонкой талии — перекрестью линий.

— А где первый блокнот? — спросила я. — Я вижу только со второго по восьмой. А значит, и жизней всего семь. Не восемь.

Госпожа Мук поджала губы и подняла раскрытые ладони с таким видом, будто я ляпнула какую-то глупость.

— Да, где же он? Дописан ли? — вернула она мне вопрос.

Она сказала, что первой главой «Восьми жизни» будет некролог моего авторства. Она не сомневалась, что это ясно покажет, как ее жизнь преобразилась в книгу.

— Доверяю тебе всю власть над книгой, — сказала она с притворной торжественностью, будто священник, прощающий грешника. Ее руки слегка дрожали, когда она меня перекрестила.

У меня хватало вопросов о семи блокнотах, но я решила, что получу ответы, когда их просто прочитаю. Хотя оставался еще один вопрос.

Я спросила, как она находила время писать. Его требовалось немало: несколько часов без перерыва в день как минимум полгода. В отделении «А» за пациентами присматривали круглосуточно. А чтобы упростить эту задачу, существовало насыщенное расписание групповых занятий. Я предположила, бабушка Мук ежедневно использовала каждую свободную минуту, когда сидела с газетами в читальне.

— Я писала по ночам, — ответила она. — Это самое тихое время. Ничто не мешает думать. — Ее губы растянулись в улыбке. — Я решила жить в одной комнате с бабушкой Сон не только потому, что хотела ей помочь. Она тоже могла помочь мне. Почти каждый вечер бабушке Сон давали снотворное, а иногда кололи галоперидол, чтобы она спала спокойно. Тогда ее и пушкой не разбудишь. У пациентов в комнатах выключают свет, но я писала при свете мобильного.

— У вас есть мобильный? — У меня от удивления дрогнул голос. — Вы же сказали, у вас нет ничего запрещенного.

Она ответила, что мой вопрос касался только нижнего ящика деревянного комода.

— Умолчание? Возможно. Но не ложь.

— Но откуда у вас телефон? — спросила я.

Она опустила голову и тихо выдохнула.

— Просто скажем, что ты не единственная моя поклонница, — ответила она, снова лениво поднимая голову. Ее прищур словно говорил: «Не задавай глупых вопросов — не получишь глупых ответов».

Я вспомнила жизнерадостную госпожу Хван — самую младшую санитарку в отделении «А». Но промолчала. Не хотела, чтобы прозвучали конкретные имена.

Нас разделила долгая пауза.

Мою голову распирало от самых разных мыслей. Но госпожа Мук словно пребывала в собственном безмятежном мирке. Ее веки, сонные от воспоминаний, уже опускались. Я наблюдала, как морщины у ее глаз становятся глубже, а по лицу медленно расплывается покой.

Я присела, чтобы лучше к ней присмотреться. Приблизилась к белоснежным волосам и вдохнула. Словно щенок после дождя — такой запах всегда ассоциировался у меня с глубокой старостью. Этот сладкий серный воздух успокаивал.

Мы обе смотрели на гигантскую дзелькву за садовой оградой, одинокую, в десятках метров от «Золотого заката». Ветки уже так отяжелели от листвы, что издали дерево напоминало брокколи-переросток. Но если приглядеться, можно было разглядеть рябь тысяч крошечных зеленых листочков, на которые проливался густой вечерний свет. Они горестно трепетали, когда ветер дразнил их края.

Снова почувствовав на лице северный ветер, я перевела взгляд на госпожу Мук.

Увидела, как она делает глубокий вдох, раскрыв ноздри, словно взбешенный бык. Теперь я знала, чем она упивается.

Глядя в ее старческие лукавые глаза, я задала вопрос, на который не хватало духу раньше, но я чувствовала, что спросить об этом — чуть ли не мой моральный долг, как у священника, исповедующего осужденного перед смертной казнью.

Я спросила, раскаивается ли она за убийства.

Она фыркнула.

— А тебе от этого полегчает? — сказала она. — Если скажу, что сожалею, это будет значить, что я чувствую себя виноватой?

Она закрыла глаза, открыла рот. Сделала еще один глубокий вдох — и на ее лице возникла простодушная, невинная улыбка.

— Я не смею сожалеть, дорогая моя, и не смею прощать.

На следующий день меня спозаранку разбудил звонок директора Ха Ам. Она с холодной самоуверенностью в голосе спросила, известно ли мне уже. В обычных обстоятельствах ее необычная серьезность меня бы напугала, но тогда была суббота, шесть утра, я лежала в постели, еще спросонья, не успев прийти в себя после сна, которого дожидалась с четырех.

— Что… о чем мне известно? — пробурчала я невежливо.

Услышала долгий вздох.

— Ну хорошо.

В чем бы она ни собиралась меня обвинить, мое искреннее недоумение явно меня оправдывало. Ха Ам продолжила:

— Я боялась, вдруг ты приложила к этому руку. Если да, то я буду очень разочарована.

Я с еще большим раздражением почувствовала в ее голосе остатки притворного гнева.

— Да о чем речь? — рявкнула я.

Ха Ам вкратце объяснила, что случилось ночью.

Я вскочила и оделась. Не стала тратить время на душ. Обошлась без кофе. От услышанного и так по всему телу бежал тошнотворный адреналин. По пути к «Золотому закату» я вспомнила умоляющие глаза госпожи Мук, которые видела вчера. Они просили не расспрашивать, что еще прячется у нее в рукаве. «Не задавай глупых вопросов — не получишь глупых ответов». Я-то решила, что она хочет защитить свой секрет, но теперь поняла, что защищала она меня. Она знала, что мое незнание докажет непричастность. Если бы я хотя бы догадалась о том, что она планирует, то не сдержала бы волнения и чувство вины, навлекла бы напрасные подозрения у остальных в «Золотом закате».

Сегодня рано утром бабушка Сон проснулась и начала громко хохотать, а потом запела. Чтобы она не перебудила весь этаж, к ней пришли, чтобы успокоить с помощью укола. Но, войдя в комнату, санитары увидели, что в кровати госпожи Мук пусто. Вызвали охрану и прочесали этаж — тщетно. Быстро расширили зону поиска и осмотрели все помещения и темные закоулки «Золотого заката», включая два корпуса, два больших сада и парковку. И все равно ее не нашли. Ни следа, ни признаков взлома: все окна и двери «Золотого заката» оставались запертыми и нетронутыми. Говорили, что госпожа Мук как в воздухе растворилась. Решили вызвать полицию. А директор Ха Ам позвонила мне.

Через несколько часов полиция направилась от «Золотого заката» через пустырь за садом космей к узкой просеке, что вела в темную чащу с высокими березами, и там нашелся первый след: белый халат. Четверо работников «Золотого заката», включая меня и Ха Ам, присоединились к полицейским и углубились в лес. Мы вышли на полянку у северной опушки и нашли ее там.

До сих пор неизвестно, как она выбралась ночью из «Золотого заката», никем не замеченная. Одна охранная камера в коридоре сбоила, на остальные она не попала. Дежурный охранник утверждал, что не спал всю ночь и все равно ничего не видел. Полиция заявила, что не будет заводить дело, учитывая, что речь шла о старушке с Альцгеймером и неоперабельной опухолью мозга. Родственники не запрашивали вскрытие. Все просто решили, она скончалась от гипотермии: ночью температура падала до двух градусов Цельсия. Она вышла только в тонком белом халате и резиновых сандалиях без носков. Дело закрыли, назвав несчастным случаем.

Когда мы нашли ее на поляне, я была в шоке, но даже не успела это показать, потому что, на удивление, директору Ха Ам было еще хуже. На моей памяти она ни разу не приезжала на работу не накрасившись. На паре ее красных ногтей был сколот лак. Глаза опухли. Я еще никогда не видела, как она плачет: дрожало все тело, как и голос. Я подошла и прошептала, что она ни в чем не виновата. Это было неизбежно, мы ничего не могли изменить.

— Ты же знала госпожу Мук, — сказала я. — Она всегда добивалась своего, так или иначе.

Обнимая Ха Ам, я поискала глазами Хван.

Она стояла за группкой полицейских и плакала, опираясь на Ток Го. Ее всхлипы звучали выше обычного меццо-сопрано, и Ток Ко приходилось обнимать ее и укачивать, как дитя. Шок и скорбь Хван не выглядели притворными и развеяли мои первые подозрения, что это она помогла госпоже Мук с ее последним планом.

Следующий сюрприз ждал во второй половине дня.

Около четырех часов в «Золотом закате» появилась молодая пара. Кореянка и иностранец. Мужчина сразу привлек всеобщее внимание: все-таки государственный дом престарелых в корейской глубинке — не то место, где ожидаешь увидеть европейца. Он был очень высоким темноволосым красавцем. Одежда самая простая — темно-бежевые хлопковые брюки, черные кожаные туфли, черный приталенный пуховик, но от других белых он все равно отличался, как черный лебедь. Две молодые секретарши «Золотого заката» чуть шеи себе не свернули, заглядываясь на него и шепотом обсуждая, как он высок и красив.

На кореянку они почти и не взглянули. «Ничего особенного», — разочарованный шепот секретарш был полон зависти. Рядом со своим мужчиной она выглядела низкорослой простушкой. Но когда они медленно направились ко мне, я заметила, что она вовсе не маленькая — как минимум на десяток сантиметров выше меня. На ней были темно-синие джинсы и черный тренчкот с серым шарфом. У мочек ушей качались черные некрашеные волосы. Никакого макияжа. Я видела, что они из тех, кто не любит привлекать внимание, но никогда не может его избежать.

У нее были тяжелые скулы и слишком маленький нос, чтобы считаться красивой по корейским стандартам. И все-таки меня она очаровала — наверное, тем, как держалась: такая стройная, стремительная и изящная, словно борзая. Она деловито протянула руку и назвалась Ми Хи — прямо как в кино представляются американцы. Но голос у нее был мягким, а сеульский акцент — безукоризненным, поэтому я не приняла ее за корееамериканку. Хотя все еще гадала, почему она подошла не к одной из шести сотрудниц, стоявших в вестибюле, а именно ко мне. Конечно, там я была самой старшей по должности (остальные — молодые администраторы и сиделки среднего возраста), но обычно я последняя, кто производит впечатление авторитетного человека. И все-таки, несмотря на мое недоумение, девушка продолжила:

— Я приехала за Мук Ми Ран. Я ее дочь.

И на мгновение весь «Золотой закат» застыл.

Жизнерадостная улыбка на ее лице говорила, что приехала она не на похороны.

Пара ожидала в кабинете директора Ха Ам.

Я никогда еще не видела Ха Ам такой изнуренной. В тот день она, крупная женщина с широкими плечами, выглядела крошечной. Ее придавила к земле череда неожиданных открытий. Ха Ам, чуть не плача, говорила, что ничего не знала о дочери госпожи Мук, сидевшей сейчас в кабинете со своим мужем-американцем, и я верила — она выглядела еще ошеломленнее меня.

Ха Ам умоляла ее выручить. Просила поговорить с ними. Все-таки я была ближе всех с госпожой Мук, уговаривала она, последней, с кем та говорила перед смертью. К своему удивлению, я заметила, что вхожу в кабинет без трепета, хоть и знала, что подписалась сообщить худшие новости, какие только можно придумать. Впрочем, несмотря на все страхи, я сгорала от желания познакомиться с дочерью госпожи Мук.

Тонкие пальцы, такая хрупкая женщина. Сначала я боялась, что, узнав новости, она рассыплется у меня на глазах, чем прорвет и мою плотину чувств, которую я сдерживала весь день. Но она приняла новости лучше большинства в «Золотом закате». Сначала она словно окаменела. Ни звука, ни движения. Когда ее руки шелохнулись, я уж было ожидала истерики, но она просто зажмурилась, как в молитве. Зато слезы навернулись на большие темные глаза ее мужа. Он положил руку ей на спину, сжал второй пальцы. Я почувствовала одиночество. Но и облегчение. Я знала: то же самое ощутила бы и госпожа Мук, глядя на свою дочь и ее мужчину в их безмолвном единении.

Тишину нарушил тихий смешок Ми Хи.

— Как это на нее похоже, — пробормотала она себе под нос, чуть качая головой. На ее губах возникла грустная улыбка. — А вы Ли Сэри, да? Ее биограф? — Ми Хи присмотрелась ко мне. Она сидела облокотившись на стол и теперь машинально вскинула указательный и средний пальцы, словно с невидимой сигаретой. Ее было не назвать точной копией госпожи Мук, но привычки у них были те же. Быстрая жестикуляция, негромкий голос, сдержанные смех и вздохи. То же странное очарование.

Хотелось признаться, что я не столько биограф, сколько безвестный автор некрологов, но в такой момент возражать не хотелось, поэтому я промолчала.

— Вы уже наверняка знаете о ней не меньше меня, — сказала Ми Хи. — Да, госпожа Ли?

— Судя по всему, нет, — честно ответила я. Но не смогла себя заставить признаться, что до сих пор даже не верила до конца в существование Ми Хи. Только сказала, что не знала о ее приезде.

— А госпожа Мук об этом знала? — спросила я.

Ми Хи фыркнула — точная копия матери.

— А вы как думаете? — Она снова вскинула пальцы клицу, изогнув брови. — Конечно, знала.

Я рассказала о семи блокнотах, которые мне вчера отдала госпожа Мук.

— Она просила изменить имена персонажей? — спросила Ми Хи.

Я ответила, что нет.

— Вот видите? — Ми Хи закрыла глаза. — Если бы она собиралась жить дальше, попросила бы. Она знала, что делала. — Ее голос затих. Она закрыла лицо ладонями. Сделала несколько глубоких вдохов, потом вернула руки на стол. Ни слезинки, хотя глаза и покраснели. Потом она шепнула мужу на корейском, что хотела бы поговорить со мной наедине.

— Конечно, — ответил он, к моему удивлению, на безупречном корейском. Перед тем как уйти, прижал ее к себе и долго целовал в висок.

— Я приехала, чтобы забрать маму к нам, в Америку, — вздохнув, начала Ми Хи. — И она об этом знала. Раньше я, сами понимаете, не приезжала из-за наших необычных обстоятельств, но мы регулярно общались.

«По телефону», — подумала я, вспомнив, что полиция так его и не нашла. Я тайком обыскала ее тело, а потом всю поляну, но тоже осталась с пустыми руками.

— Решив сдаться Южной Корее, мы залегли на дно. А потом и еще глубже. Я переехала в Америку с мужем-американцем. Мы ждали, пока я получу гражданство и смогу легально пригласить мать к нам. Так мы хотели — чтобы все было легально, потому что уже устали скрываться. Когда она рассказала об опухоли, я ответила, что это неважно. Все равно сколько, но она будет жить с нами. — Ми Хи резко отвернулась от меня к стене кабинета, завешенной фотографиями детей директора Ха Ам. — Мама так любила Арама, своего внука. — Ми Хи не сдержала дрожь в голосе, но смогла побороть слезы. — Я знала, что ей не хочется уезжать из Кореи. Знала, что ей не хочется в другую страну, в ее возрасте. Она боялась, что будет для нас обузой. Я не сомневалась, что после переезда она передумает. Но все, что она могла сказать хорошего о нашем плане: «Что ж, будет славно видеть Арама каждый день». — Она уронила голову на грудь. Сложив ладони, опустила их между коленей. Словно извинялась. — Мама знала, — произнесла она едва слышно. — Знала. Что под моим присмотром ей такое уже не провернуть.

Какое-то время Ми Хи сидела тихо и неподвижно. Потом выдавила улыбку. Ее покрасневшие глаза поблескивали от напряжения.

— Чего она точно не хотела, так это чтобы я тут разрыдалась, — сказала она, шмыгая носом. — Она плохо переносила сентиментальность. Не любила показывать свои чувства и видеть чужие. Даже мои. — У нее вырвался печальный смешок. — Единственное исключение — папа. Их чувствам не было конца и края. Никогда не видела, чтобы пары в Северной Корее демонстрировали такую близость. Их даже однажды арестовали за нарушение общественного порядка. Потому что они держались за руки на людях, в Пхеньяне шестидесятых. — Глаза Ми Хи были на мокром месте, но она все-таки улыбалась. — Мама говорила о смерти папы всего раз — когда сообщала мне новость. И больше об этом не упоминала. Она чувствовала себя виноватой в том, что мы живем на Юге под новыми именами, а он умер в одиночестве в Северной Корее.

— Думаете, она решила поступить так же — умереть в одиночестве себе в наказание? — спросила я.

Ми Хи молчала. Утерла слезы со щек ладонью, на пару мгновений спрятав от меня взгляд.

— Вряд ли, — ответила я сама себе.

Она молча уставилась на меня красными глазами.

— Может, это одна из причин, не знаю. Но явно не главная. — И уж в этом я была уверена.

Я спросила, есть ли и у нее геофагия, гадая, не передается ли это по наследству.

Сначала ее взгляд опустел, потом она с недоумением нахмурилась. Тогда я поняла, что она просто не знает этого слова. И объяснила.

Ми Хи ответила, что нет, что она приемная дочь, поэтому не знает, передается ли это по наследству. Прошептала, что не знала и о геофагии у матери — та никогда не рассказывала.

В одном Ми Хи, пожалуй, не ошибалась: я неплохо знала госпожу Мук, даже лучше, чем думала сама. Какая странная это штука — человеческая близость, размышляла я. Порой мы доверяем незнакомцам секреты, которые не можем открыть самым близким. Вдруг у меня заныло все тело до самых костей — нахлынула тоска. Мне будет не хватать госпожи Мук.

Я спросила Ми Хи, готова ли она увидеть тело.

Говорят, мы то, что мы едим. Госпожа Мук перепробовала землю везде, где побывала за жизнь. А значит, она была не только разными людьми, но и разными местами.

Она говорила, земля Пхаджу напоминала ей о северокорейской родине. Пхаджу так близко к Северной Корее, что в тихие дни до сих пор слышно, как северокорейские динамики твердят об устаревших обещаниях, о былой славе. О месте в прошлом, куда уже не вернуться.

Когда я спросила, готова ли Ми Хи увидеть тело матери, та попросила сперва описать, как та выглядела, когда ее нашли. Описать как есть, не приукрашивая. «Мама вырастила меня сильной, — сказала она. — Я выдержу правду».

И я рассказала правду, как ее увидела.

Мы нашли госпожу Мук на маленькой полянке среди высоких берез.

Снова дул ветер с севера, и мне показалось, будто повеяло нагретой солнцем помойкой. Но потом, когда я сделала шаг, когда присела рядом с ней, запах переменился. Стал и странным, и незнакомым. Могу сравнить его только с ёлму-ча — корейским чаем из кукушкиных слезок. Это непрозрачный злаковый чай, такой густой и молочный, что иногда кажется, будто глотаешь кашу. У него успокаивающий аромат сливок и орехов. Вот в чем ирония санака — «приторного и отвратительного». Это им веяло от ее губ и обеих ладоней. Под ногтями виднелись темные полукруги зелени.

Руки раскинулись по зеленой земле. Белая копна волос у спящей головы напоминала снежную подушку. Мирное забытье ребенка в постели, руки и ноги движутся, изображая силуэт бабочки, прежде чем поддаться сну.

Я присела ниже, потом подняла глаза к небу.

Оно было лазурно-голубое, безоблачное и совершенно безграничное со всех сторон. Такая погода стояла все последние дни, а значит, в пути ночью госпожа Мук насладилась идеальным звездным небом. Меж ее приоткрытых губ я заметила кончик сколотого переднего зуба. Уголки губ чуть приподнялись, будто в улыбке. От этого оспины на щеке навсегда скрылись в паре вертикальных морщинок — этих вечных ямочек.

Пока никто не видел, я как можно аккуратнее приоткрыла ей рот.

И вот он — язык.

Тот самый неудержимый плут, что помогал ей сменять жизни одну за другой невредимой.

Как я и думала, его покрывала земля, словно кислый слой на леденце.