Последней фразой он их добил. Вряд ли кто-нибудь в аудитории читал этот рассказ Фицджеральда. Ничего, запомнят, потом найдут в интернете. Зато как звучит: алмаз величиной с отель «Риц»!
Он, чтобы у них отложилось, выдерживает паузу.
Что бы еще такое сказать?
Маревин в раздумье.
Можно было бы привести, например, интересное рассуждение Карен Армстронг о том, что музыка трансцендентна, поскольку она воспринимается не разумом, а душой: ее нельзя пересказать словами, она не поддается концептуализации. Квартет Бетховена, скажем, не изображает скорбь, а пробуждает ее. А потому представляет скорбь не просто как личное переживание, а как собственно скорбь - нечто высшее, с чем мы через музыку соприкасаемся. Тем более это относится к языку, который имеет четко выраженные границы, и, следовательно, по этим границам тоже соприкасается с трансцендентным. А потому автор должен не описывать, а пробуждать. Эта трансценденция должна обязательно присутствовать в тексте, чтобы сквозь время сквозила вечность, сквозь быт-бытие, а сквозь слова - Логос. Иначе ни актуальная тема, ни изощренный сюжет не спасут, произведение все равно будет фанерой. Или как у Залеповича - аккуратно раскрашенным, пустотелым папье-маше.
Но нет, рано. Этого они пока не поймут.
И вообще: он их ошеломил, возможно пробудил от ленивой дремы, возможно, заставил задуматься.
Все, достаточно.
Пора переходит к вопросам.
И первый же, как Маревин и ожидал:
- А с вами самим происходили какие-нибудь чудеса?
Ну, разумеется, про чудеса им интересней. А про десять тысяч часов пропустили мимо ушей. Будем надеяться, что позже все-таки вспомнят.
А пока Маревин рассказывает, как попал в затяжной финансовый кризис: одно издательство, название и вспоминать не хочу, таких издательств, мотыльков суматошных, тогда было не счесть, выпустило его книгу, причем довольно большим тиражом, а с оплатой - тянуло, тянуло, кормило клятвенными обещаниями: буквально через неделю, буквально вот-вот... И тут - дефолт 1998 года, мотылек сразу же сдох, даже сотрудникам зарплаты не выплатили, директор исчез, года через четыре обнаружился где-то в Германии, о гонораре за книгу можно было забыть, накатывались тогда на страну такие цунами: волна схлынет - кругом обломки, битые стекла, грязь. Как жить, на что? Денег у Маревина в тот момент оставалось ноль рублей, хрен копеек. Работу себе искать? Так все везде закрывается. Помнится, вышел тогда из метро на Сенной, народу - жуть, все галдят, скапливаются у пластиковых ларьков: как покупать, чем торговать, по какой цене?... И вдруг из журнала, из электронного, что еще было редкостью, приходит письмо: не могли бы вы нам что-нибудь предложить? Послал им повесть, законченную неделю назад, напечатали дней через пять, тут же перечислили гонорар, причем раза в три больше, чем в бумажных журналах. А через пару дней свалилось второе письмо: поздравляем, вы стали победителем нашего конкурса на лучший рассказ о будущем. Он об этом конкурсе уже напрочь забыл, случайно набрел на него в интернете, что-то сдуру послал. И вот тоже - очень приличная премия. Жить стало можно. Ну как, конечно, не жить, хотя бы какое-то время существовать. Что для писателя, замечу в скобках, немаловажно.
- Повторяю: чудеса в литературе иногда происходят, и, что интересно, как правило, в ту минуту, когда меньше всего этого ждешь. Вспомните историю с «Гарри Поттером». Рукопись этой книги сходу отвергли двенадцать издательств. Роулинг пребывала в отчаянии, ведь как ей приходилось писать: урывками, гуляя с ребенком, на скамейке в садике или в кафе, даже письменного стола у нее не было, так же как и работы, жила на пособие. Наконец рискнул Барри Каннингем, из издательства «Блумсберри», и только лишь потому, что его восьмилетняя дочь случайно прочла две главы и потребовала продолжения. Тираж книги составил всего тысячу экземпляров, причем пятьсот, вы не поверите, просто раздали по библиотекам. Фактически - подарили. При этом Каннингем, добрый был человек, искренне посоветовал Роулинг все же найти какую-нибудь работу, поскольку шансов зарабатывать литературой у нее просто нет. Сейчас тираж книг о Гарри Поттере достиг пятисот миллионов, по ним снята серия фильмов, также имевших феноменальный успех...
В аудитории - почтительное молчание.
Глаза - горят.
Кто-то то ли кашляет от волнения, то ли сдавленно всхлипывает.
Тираж в пятьсот миллионов - это же не вообразить.
А Маревин, пока они не опомнились, напоминает, что знаменитый роман «Повелитель мух», рекомендую прочесть, получил от издательств двадцать один отказ. Вообразите - двадцать один! А позже именно за этот роман Голдинг стал лауреатом Нобелевской премии. Что Джон Гришэм получил шестнадцать отказов на свой роман «Время убивать», который к удивлению его самого стал всемирным бестселлером. И фильм по нему был поставлен очень приличный. Что Джон Ле Карре - надеюсь, слышали о таком? - на своего «Шпиона, который вернулся с холода» получил ответ из издательства: «безнадежно», а Урсула Ле Гуин на свой первый роман из другого издательства: «это невозможно читать». Да что там Ле Гуин! В конце концов это фантастика. Набоков, ныне признанный классик, нигде не мог напечатать свою «Лолиту», вышла крохотным тиражом в какой-то шарашке, специализирующейся на эротической литературе. И если бы «Лолиту» вдруг не заметил Грэм Грин, судьба Набокова могла бы сложиться иначе...
Этим он их опять ошарашивает.
А в завершение добавляет, что сам, прежде чем его стали печатать, получил двести отказов.
В аудитории кто-то ахает: двести отказов!
Всеобщее оживление.
Маревин сдерживает себя.
Хватит о чудесах.
Пусть лучше помнят про десять тысяч часов.
Он ждет: ну, кто задаст главный вопрос. Типа того, что когда-то, полвека назад, услышал в школе на Мойке знаменитый фантаст.
И тут девушка из задних рядов, не вставая, спрашивает:
- А как вы поняли, что должны стать писателем? Что вас к этому подтолкнуло?
Маревин даже слегка вздрагивает.
Вот это уже почти то.
Сколько ему тогда было лет - двенадцать, тринадцать? Или ближе к четырнадцати? Уже не вспомнить, был совсем мальчик. И вот этот мальчик лежит в пустой гулкой квартире, окна во двор, разгар лета, мать куда-то ушла, солнечная застойная тишина, он болеет, у него высокая температура, скарлатина или ангина, ему кажется, что по всему телу у него струится горячий электрический ток, из-за этого дневной свет тоже, как электричество, пожелтел. Мальчику скучно, он босиком шлепает к книжному шкафу, хотя вставать ему категорически запрещено, вытаскивает оттуда одну книгу, другую, и вдруг на обложке -женщина в лунном кисейном платье, мужчина в развевающемся плаще, ночное небо со стрелочками игольчатых звезд. И дальше (он, так и стоя у шкафа, начинает читать) - Затерянное Поместье, куда главный герой романа случайно попал, странный праздник со множеством по сказочному одетых детей, замок с башенкой, гладь озера, где отражается огненный фейерверк, музыка, наполняющая воздух томительным волшебством, и девушка, как бы сотканная из этого волшебства, берет его за руку, смотрит прямо в глаза... Это «Большой Мольн» Анри Алена-Фурнье. Трагически сложилась судьба у автора: написал один короткий роман, пропал без вести во время битвы на Марне, миллионы жизней сожрала Первая мировая война. Но вот роман, в отличие от автора, жив до сих пор, критики сопоставляют его с «Великим Гэтсби» Фицджеральда, кстати и в названии, обратите внимание, чувствуется параллель, а Джон Фаулз в одном из своих интервью сказал, что фантастическим сплетением грез и реальности «Большой Мольн» повлиял на его «Волхва».
Но это все позже. Это он узнает лет через пять, когда по-настоящему начинает читать. А пока мальчик заканчивает обычную школу, далее - университет, устраивается на работу в «ящик», то есть в закрытое, в режиме секретности, заведение, нормирует там предельно допустимые концентрации различных ядовитых веществ, не очень-то весело, но это девяностые годы, все вверх тормашками, работу найти нелегко. И вот однажды, подойдя к криостату (изготовить срезы, десять - двенадцать микрон из свежезамороженных образцов), видит на подоконнике забытую кем-то книгу: женщина в лунном кисейном платье, мужчина в черном развевающемся плаще... Взрывается в небе ослепительный фейерверк, зажигаются звезды, звучит прямо из воздуха музыка того же словесного волшебства. С недоумением смотрит он на подготовленный криостат: что я здесь делаю, разве этого я в жизни хотел? Тогда этот вопрос вспыхивает у него в первый раз. Через час он кладет на стол заявление об уходе, вспучивается мелкий скандал: молодой перспективный сотрудник, тянули его, помогали, все условия для него - и вот-те раз. Ученый секретарь изумляется: как же так? У вас же диссертация наполовину готова. Ну да, диссертация - «Влияние фосфорилированного альфа-прим цитразина на транспортные механизмы мембран».
И на это потратить жизнь?
В общем - шагнул в пустоту.
Ничего этого он сейчас не рассказывает: поворот интересный, можно самому его где-то использовать. Вместо этого приводит пример с Мураками - японский писатель: «Охота на овец», «Кафка на пляже», «Норвежский лес»... Так вот однажды, в юности, Мураками на стадионе «Дзингу» смотрел бейсбол. Ну какой стадион, чисто сельский, одно название, там даже скамеек не было оборудовано: простой склон холма, лежал, облокотившись, на пыльной траве. Играли «Карпы» и «Ласточки», обе - хиленькие, неудачливые команды, причем «Ласточки», за которую Мураками болел, вообще была из слабейших. Народа, естественно, никого, зрителей - он один. Кому интересна игра двух провинциальных команд? Тем более что «Ласточки» проигрывали с разгромным счетом. Казалось бы - все. Звенели в траве кузнечики. И вдруг один из ласточкиных игроков отбил тяжелейший мяч. И не просто отбил - совершил неожиданно длинный пробег, набрав за это кучу важных очков. И вот, потом Мураками вспоминал данный момент, будто что-то мягко спустилось к нему с небес, и он принял это спустившееся в ладони. Он не знал, что это было и почему - откровение, прозрение, внезапное проникновение в сущность вещей? Неважно. Главное, что это произошло. Явилось нечто, полностью преображающее обыденность. Как только резкий удар по мячу эхом прокатился над стадионом, жизнь Мураками перевернулась с ног на голову. Сразу после матча он пошел в магазин, купил пачку бумаги и ручку «Сейлор» за две тысячи йен: компьютеров тогда еще практически не было, а потом сел за кухонный стол и начал писать - не останавливаясь, работал всю ночь до рассвета. Через полгода его первый роман «Слушайте песню ветра» был завершен. И в тот же день - вот поразительное совпадение! - завершился бейсбольный сезон: провинциальная, задрипанная команда «Ласточки» вопреки всем прогнозам стала чемпионом Центральной лиги.
- И, извините, еще анекдот, - говорит Маревин. Он чувствует, что аудитория устает, пора закругляться. - Один человек в конце жизни начал изводить Бога. Твердил ежечасно: «Скажи, Господи, ну вот зачем я жил? Зачем вставал по утрам, давился в транспорте, сидел как проклятый на обрыдлой работе, зачем женился, воспитывал никчемных детей? Зачем вообще пришел в этот мир? Было ли у меня какое-то предназначение?» И сказал ему Бог: «А помнишь, лет двадцать назад ты ездил отдыхать к теплому морю? Разнежился за ужином в ресторане, и женщина с соседнего столика попросила тебя передать ей солонку?» - «Да, вроде бы что-то такое было...» -«Ты передал?» - «Передал» - «Ну - вот»... Что я имею в виду? Знаете, есть такая американская литературная идеологема: каждый американец, берущий в руки перо, мечтает написать Великий американский роман. Вот разница: можно передать даме солонку, а можно написать Великий роман. Можно протоптать скучную узенькую тропинку, а можно почувствовать, что есть нечто большее, чем ты сам, - стать демиургом, сотворить мир, который прежде не существовал. Во всяком случае попытаться. Или, как однажды заметил Рэй Брэдбери: каждый человек хоть раз в жизни должен попробовать броситься в пропасть, чтобы в падении отрастить крылья...
Ну вот, теперь действительно все.
Надо заканчивать.
Эта метафора наверняка врежется им в память надолго.
Нет, кто-то еще тянет руку.
- А вы сами верите, что литература может спасти наш мир? Я имею в виду - эту вашу копенгагенскую интерпретацию. Статистика здесь очень противоречивая...
Вот теперь - осторожно.
Вопрос этот задает режиссер, тот самый Эжен Смолокур, которому Маревин сказал про его спектакль, что «не светится». Обиделся, вероятно, явился специально, чтобы врезать в ответ. Да, осторожно, ни в коем случае не ввязываться в бессмысленную дискуссию.
И Маревин, аккуратно подбирая слова, скучноватым голосом повторяет то, что уже говорил в галерее Алле Борисовне. Это - про Библию и Коран. Разве что добавляет сюда Махабхарату, Авесту, Дао дэ цзин и даже Старшую Эдду - все они сформировали свои собственные реальности и зафиксировали их иногда на целые тысячелетия.
- Это священные книги! - выкрикивает взлохмаченный Смолокур.
- Да, священные. И вместе с тем - это книги. Древние мудрецы были ничуть не глупее нас. Но если хотите, есть и другие примеры. В свое время президент Соединенных Штатов Джон Кеннеди прочел книгу Барбары Такман «Августовские пушки» - монографию о сползании мира в Первую мировую войну: как амбиции, самонадеянность и упрямство политиков привели к колоссальной бойне, унесшей жизни почти двадцати миллионов людей. Особенно его поразил необратимый процесс погружения в хаос в условиях острого международного кризиса. И по свидетельствам современников, Кеннеди в период уже Карибского кризиса, когда советские ракеты с ядерными боеголовками появились на Кубе, постоянно ссылался на книгу Такман, говорил: давайте не будем спешить, давайте не будем совершать рискованных и необратимых действий - сдерживал горячие головы в своем окружении, военных в частности, требовавших Кубу немедленно разбомбить и одновременно - нанести упреждающий ракетный удар по СССР. Как вы знаете, ядерной катастрофы тогда удалось избежать, кризис был разрешен мирным путем. И, быть может, мы все живы сейчас благодаря именно этой книге... Или можно вспомнить, это уже несколько позже, как президент Рейган прочел «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, не по собственной инициативе, конечно, советники вынудили, и книга произвела на него такое сильное впечатление, что возник проект «Звездных войн»: Советский Союз был втянут в разорительную гонку вооружений. Чем это для него кончилось, вам известно.