Он перелистывает смс-ки, пришедшие к нему за последние дни, звонит в Клуб литераторов, тот самый, что жаждет пообщаться с Настоящим Писателем, и говорит, что готов провести у них мастер-класс - идиотское слово, но почему-то вытеснило привычное «встреча с читателями».

На том конце захлебываются от восторга:

- Когда угодно!.. В любой день!.. В любой час!.. Мы вас ждем!..

Договариваются они на завтра, на пятнадцать часов. Но уже в четырнадцать на другой день раздается звонок: референт сообщает, что Маревина внизу ждет машина.

- Да тут пешком дойти всего ничего.

- Это Терентий Иванович распорядился, так нам будет спокойнее...

И в самом деле перед Домом культуры уже скопилась толпа, человек триста-четыреста, машут флажками, приветственно вскидывают ладони, встречают как поп-звезду: выкрики, пищалки, аплодисменты, поднятые для съемки сотовые телефоны... Машина, издавая короткие предупреждающие гудки, медленно, упорным жуком, пробирается сквозь них к зданию.

- Не ожидали такого наплыва, - говорит референт. - Хотели перенести встречу в актовый зал, но воспротивился Биляков, руководитель Клуба, сказал, что это - только для членов его творческого объединения.

Вот тебе и спокойный город!

А на ступенях, ведущих к парадному входу, его уже ожидает мэр, лично Терентий Иванович, в джинсах, в клетчатой простецкой рубашке, похожий на американского фермера - наряд, подчеркивающей дружескую неофициальность. Приходится встать рядом с ним, на них тут же нацеливаются зрачками два монитора, и мэр говорит, явно для слушателей и зрителей, что он рад приветствовать выдающегося писателя, неутомимого деятеля культуры, автора многих замечательных книг, и от лица всех сограждан хочет выразить ему благодарность за то, что он согласился жить и творить в нашем городе!..

Стаей птиц вспархивают аплодисменты.

- А теперь хочу сообщить вам важную новость. Замеры, которые мы регулярно проводим, однозначно показывают, что расширение этих... наших... Проталин... резко замедлилось. Можно даже сказать, что оно практически остановлено. Да-да, дорогие сограждане, угроза, надвигавшаяся на нас,встретила решительное противодействие. И за это мы тоже должны быть благодарны нашему гостю!..

На площади перед ДК начинается сумасшествие. Кажется, что крики толпы звуковой силой своей раздвигают ширь неба. Цепь полицейских, предусмотрительно выстроенная перед ступенями, еле сдерживает напор сотен людей. Просовываются сквозь них штыри с микрофонами. Девушка, рыжая, явно крашеная, Марьяна, та самая, кажется, что уже писала ему, обозреватель местного телевидения, навалясь грудью на полицейского, выкрикивает вопросы. За гулом толпы их не разобрать. Да и не хочется разбирать, некогда: мэр крепко жмет руку Маревину, а затем, якобы от избытка чувств, обнимает его. Маревин настолько ошеломлен, что, будто рыба, выдернутая из воды, бестолково дергается в объятиях. Он не понимает, что происходит. Ведь он же еще ничего, вообще ничего не сделал. Он в тупике, он барахтается в хаосе мутных, тинистых слов, и, согласно гипотезе Зоммерфельда, кстати довольно спорной, сейчас не излучает творческую энергию, а, напротив, поглощает ее. Он чувствует себя самозванцем в короне, этаким неуклюжим Лжедмитрием в царских покоях, или, если точней, Хлестаковым, будоражащим своими фантазиями провинциальную глушь: курьеры, курьеры по улицам... тридцать пять тысяч одних курьеров!..

К счастью, времени на изматывающее самокопание нет. Его вежливо подхватывают под локти и влекут по коридору в аудиторию. Опеку над ним теперь принимает непосредственно Виляков, руководитель Клуба, Семен Сергеевич, как он шепотом представляется по дороге, лет шестьдесят, в костюме, благородная ухоженная седина. И, разумеется, тут же подсовывает Маревину свою книгу - глянцевый, в суперобложке альбом «Очерки Красовской земли»: вот, может быть, полистаете на досуге... Понятно, что это локфик, историко-краеведческая литература, оплачиваемая из городского бюджета - о том, вероятно, что Красовск основал непосредственно легендарный Рюрик, в крайнем случае, по его повелению, Дир или Аскольд...

Они поворачивают, услужливо открывается дверь, и Маревин оказывается в прицеле множества напряженных глаз. В комнате ни одного свободного места. И еще человек двадцать примерно теснятся, опираясь о стены. Тишина такая, что кажется: ее ничем не преодолеть. Все опять-таки ждут чуда: хождения по водам, сияния, раздачи рыб и хлебов. Вот сейчас Маревин скажет необыкновенные, в сердце проникающие слова и начнется для них, для всех новая жизнь. Мир волшебным образом преобразится. Исцелятся страждущие. Откроются небеси, где несть ни печали, ни воздыхания... И никто, кроме него, не знает, что ожидание это, как ни странно, взаимное. Он тоже ждет чуда, для того сюда и пришел. Жаждет спасения, хочет выбраться из мертвого сухого колодца. Он помнит, что однажды, расслабившись, рассказал ему знаменитый фантаст. Тот проводил встречу с читателями в петербургской физикоматематической школе, кстати места красивейшие: Мойка, как раз напротив Новой Голландии, есть в Петербурге, в Коломенской части его, такой таинственный закуток. Конец октября, сверкает во мраке дождь, мотаются от порывов ветра ветви деревьев. Все идет как обычно: разговор о литературе, о жизни, о творческих планах, о будущем, о том, как он, фантаст, начал писать, и вдруг, уже под конец, встал некий юноша и спросил: «Скажите, а какими вы хотите нас видеть?»...

- И тут я остолбенел, - рассказывал знаменитый фантаст. - Я вдруг понял, что передо мной именно будущее, вот эти мальчики, девочки скоро вырастут и создадут мир, который мы сейчас не в состоянии даже вообразить...

Так родился роман, переходящий теперь из поколения в поколение. Роман, который читают и, вне всяких сомнений, еще долго будут читать.

Вот для чего Маревин сюда пришел. Он тоже ждет чуда, пусть крохотного, пускай с ноготок, но ведь конце концов должно же оно воссиять. Его не пугает эта напряженная тишина. Он знает, что, выступая, может держать во внимании почти любую аудиторию. Конечно, не так, как известный всему Петербургу Борис Арефьев - тот вообще поет, словно райская птица Сирин, буквально завораживает слушателей, с первых же слов, способен говорить час, другой, третий, - никто в зале не шелохнется. Когда Арефьев объявляет открытую лекцию, у него на люстрах висят. Но и он, Маревин, тоже кое-чему научился. Он знает, как приручить это стоглазое, многоухое, капризное, будто ребенок, алчущее развлечений чудовище, готовое в любую минуту, если станет неинтересно, начать переглядываться, покашливать, потягиваться, откровенно зевать, превращая тем самым оратора в скучного клоуна. Аудиторию надо сразу же ошеломить, впрыснуть в их дряблые мозги пары обжигающего эфира. Пробудить от ленивой дремы, в которую они вечно погружены. Превратить из сомнамбул в бодрствующих, изумленных людей. И он преподносит им хорошую плюху, без всяких вступительных слов рассказывая историю, обкатанную им множество раз. Как однажды популярный ирландский прозаик Брендан Биэн читал в Дублинском университете лекцию о писательском мастерстве. Аудитория тоже была до отказа заполнена, слушатели стояли в проходах, сидели вокруг кафедры на полу. Так вот, Биэн взгромоздился на кафедру и предложил: «Поднимите руки те, кто действительно хочет писать?». Поднялся, естественно, лес рук. И тогда Биэн сказал: «Вы и в самом деле намереваетесь стать писателями? Я вас правильно понял? Да?.. Так какого черта вы тут расселись? Идите домой и пишите!»

В аудитории - оживление. По рядам даже прокатывается легкий смешок. Ну вот, кажется, он их зацепил. И чтобы они, эти молодые чучундры, не сорвались с крючка, Маревин, будучи опытным рыбаком, сходу засаживает еще один, тоже многократно проверенный. Он говорит, что выбранный ими путь почти безнадежен. Это вам не зачеты в техникуме сдавать. И дело тут не в трудностях публикаций, хотя да, поломаться можно, пока пробьешься в авторитетный журнал, очереди там, откровенно скажу: ой-ей-ей... и не в нежелании современных издательств, сугубо коммерческих, рисковать, печатая неизвестных авторов, хотя все они декларируют, что новые авторы им позарез нужны. Нет, все значительно хуже. Против вас будет работать неумолимая закономерность, даже хуже - суровый закон, состоящий в том, что литература относится в сегменту масштабируемой экономики.

- Объясняю простыми словами, - говорит Маревин, впитывая забрезживший в аудитории интерес. - Когда дантист ставит пломбу на зуб, то он не может делать это десяти пациентам одновременно. Он делает это последовательно, в порядке очереди, сначала одному, потом другому будет сверлить. Это немасштабируемая экономика. А вот писатель не пишет отдельную книгу каждому своему читателю, он пишет одну, но - как бы сразу для всех. И если книга оказывается талантливой, если ей повезет с судьбой, то ее прочтут сотни тысяч, может быть, даже миллионы людей. Вот это и есть масштабируемая экономика. А суровый закон ее заключается в следующем: в масштабируемой экономике девяносто процентов прибыли забирает верхний дециль, то есть верхние десять процентов топовых авторов. А оставшиеся десять процентов прибыли делят между собой оставшиеся девяносто процентов - те, кто по каким-то причинам в верхний дециль не попал. Причем это касается не только коммерческой литературы, но и художественной, распространяется вообще на любой деятельностный формат.

- Я понимаю, - продолжает Маревин, - что литература сейчас полна бенгальских огней. Разноцветными искрами полыхает премиальный процесс. Гремит по радио и по телевидению: премия - триста тысяч рублей!.. Премия - пятьсот тысяч рублей!.. Премия - три миллиона рублей!.. Звенят фанфары, болбочут критики, прокатывается буря восторгов... От этого всего меркнет сознание и кружится голова. Многим начинает казаться, что ведь это же так легко - быстренько забацать роман и проснуться знаменитым уже на следующий день!.. Морок, от которого прошибает озноб: вот они - слава, успех, признание - всего в трех шагах!... В определенной мере оно так и есть, но не забывайте, пожалуйста, что все это получит лишь верхний дециль, и даже не дециль целиком, а скорее - дециль дециля, более того - одна сотая, один процент от него. Здесь работает ошибка выжившего, слышали о такой? - помнят победителя, вскарабкавшегося на Эверест, но забыты сотни, тысячи тех, кто, приложив чудовищные усилия, потерпел неудачу при восхождении. Да и что такое успех? Не надо путать его с талантом. Эдвард Олби, американский драматург, прекрасно сказал: популярность не равна таланту, но и непопулярность тоже ему не равна. Это просто разные категории.

Он переводит дух.

В комнате - обездвиженная тишина.

Маревин понижает голос, придавая последующему особый вес и значение.

- На что может рассчитывать начинающий автор? Вы мне не поверите, вероятно, но рассчитывать он может на чудо. Да-да, не надо скептически улыбаться. Чудеса в литературе иногда происходят. Можно написать книгу и стать знаменитым писателем. Можно оказаться на авансцене в фокусе театральных прожекторов. Можно просиять новой звездой. Можно вознестись к небу на гребне волны...

Он, не торопясь, обводит аудиторию взглядом. Вот наконец и произнесено ясно, вслух то, чего все с таким нетерпением ждут.

То, чего ждет он сам.

Чудо.

Апофеоз литературного счастья.

Он на мгновение замирает.

Пусть оно свершится здесь и сейчас.

- Однако следует помнить, что у чуда тоже имеются закономерности. Слышали, быть может, такой анекдот - один человек обратился с жалобой к Богу: «Ну почему, Господи, ты ко мне так упорно немилосерд? Вон мой сосед: пьет, сквернословит, гуляет на стороне, в церковь не ходит, и живет прекрасно, все у него есть. А я соблюдаю все твои заповеди и молитвы, посты, поклоны тысячами кладу и ничего у меня нет, даже в лотерею ни разу не выиграл»... И тут разверзаются небеса, появляется Бог и спрашивает: «А ты, чуня, хоть раз купил лотерейный билет?» - Маревин делает короткую паузу. - Правда, у этого анекдота есть и другой финал. Бог выглядывает с небес, кривится: «Ну не ндравишься ты мне, чуня. Ну - не ндравишься, вот и все...»

Он пережидает очередные сдержанные смешки.

- Вторую версию давайте сейчас оставим. Будем считать, что она пока не для нас. А вот первая содержит в себе принципиальный момент: чтобы выиграть, чтобы обрести чудо, надо именно купить лотерейный билет. Вопрос один: как это сделать? И вот тут я могу дать вам реальный совет. Только имейте в виду, он для тех, кто действительно хочет писать - подчеркиваю: писать, а не бубырить, как на конвейере, бесчисленные коммерческие поделки. Совет самый элементарный. В мировой литературе существует всего пятьсот книг прозы, которые стоит прочесть. Пятьсот книг, если на бумаге, это примерно двадцать книжных полок средней длины. - Маревин поднимает указательный палец. - Так вот, эти книги надо прочесть. Повторяю, чтобы усвоилось: их надо прочесть. И еще раз скажу: надо прочесть. Из этих пятисот следует отобрать триста книг, которые вам понравились, и прочесть их по второму разу. Из этих трехсот отобрать где-то сто - те, что произвели на вас самое сильное впечатление, и прочесть - уже в третий раз. Замечу, труд не такой уж большой. Причем сразу предупреждаю: вы не станете после этого выдающимися писателями, более того, это даже не значит, что вы научитесь писать хорошо. Не надейтесь, так легко не прокатит. Зато вы обретете нечто более ценное - литературный вкус, который не позволит вам малякать всякую хрень. Вы уже не сможете писать плохо. Вот мой первый совет.

Он снова обводит взглядом ошарашенный зал. Девушка в первом ряду, ухоженная, симпатичная, в испуге даже прикрыла ладонью рот. В глазах ее светлая влага недоумения. Как это - прочесть пятьсот книг? Жизни не хватит... Да, это вам не ролики про кошечек на телефоне листать. И не пережевывать в полусонных мечтаниях сериал про Академию магии с героиней необыкновенной красоты, обаяния и ума.

- И вот вам второй совет, - говорит Маревин. - Бывает, конечно, что уже первая книга автора обретает успех. Но я вас разочарую: такое случается исключительно редко. Настоящий автор, как правило, начинается со второй тысячи написанных им страниц, а вся первая тысяча обычно идет на выброс. Иногда это называют «правилом десяти тысяч часов»: лишь проработав десять тысяч часов, автор достигает подлинных вершин мастерства. Мало иметь талант. Ведь что такое талант - алмаз, камешек, грязноватый, тусклый, невзрачный, выковырянный из земли. Его еще надо отмыть, огранить, выявить его естественный блеск, то есть превратить в сверкающий бриллиант. Да и не талант это еще, как правило, а только способности. Реализованные способности - вот что такое талант. Кстати, десять тысяч часов - не так уж и много. По четыре часа ежедневной работы - это примерно семь лет. Библию открывали? Я имею в виду Ветхий Завет. Иаков проработал семь лет, чтобы получить в жены Рахиль. Интересное совпадение. «И промелькнули они как семь дней, потому что любил он ее». Вот что я хочу вам сказать. Литература - это непрерывный тяжелый труд. Талант - это реализованные способности. Не вспашешь поле - ничего на нем не взойдет. Советую вам, прикиньте: а вы готовы работать семь долгих лет, чтобы получить алмаз, величиной с отель «Риц»?