Хорошо еще, что Терентий Иванович - человек понимающий:

- Да-да, прошу прощения, не будем вас беспокоить.

Хотя тень обиды в голосе все же звучит.

Гораздо труднее обстоит дело с «Астреей». Владик, бодренький как всегда, энергичный, связывается с Маревиным сразу после премьеры. Во-первых, сообщает, что роман Маревина теперь переставлен с января на сентябрь, на первые числа, макет уже в типографии, через неделю сможешь получить авторские экземпляры...

Вот это презент!

- А как же выдающийся наш писатель Виталя Бобков? - не удержавшись, ядовито напоминает Маревин. - Как же его восьмитомник, могучий, которого ждет не дождется российский читатель? Опять же - за грант надо отчитываться. Тебя там на части не разорвут?

- Перебьется Бобков, - непринужденно отвечает Владик. - Забудь ты о нем, ёр-тыр-тыть!.. Мы и предыдущий его кирпич, тоже грантовый, до сих пор не продали. Ты что, не знаешь, что такое Бобков?

- Я, предположим, знаю, а вот знаешь ли ты?

Вопрос праздный.

Конечно, Владик знает это не хуже него.

А во-вторых, он не просит, а требует и приказывает, чтобы из «Науки расставаний», повести, в общем-то, небольшой, Маревин быстренько - быстренько! - соорудил одноименный роман. Хотя бы на десять печатных листов - это четыреста тысяч знаков с пробелами.

- За месяц успеешь? А мы соответствующую рекламу дадим. Влет пойдет! Я с одной студией уже начал переговоры об экранизации.

Тут надо быть осторожным.

Владик, как издатель, вершитель писательских судеб, страшно обидчив.

Гораздо сильнее, чем мэр.

Маревин нехотя говорит, что попробует.

- Нет, ты не попробуй, а сделай. Не валяй дурака. Ёр-тыр-тыть!.. Не упусти уникальный шанс!

- Я попробую, - с нажимом повторяет Маревин.

Хотя ничего подобного он делать не собирается. С какой стати! Разбавить флакон духов ведром водопроводной воды? Он даже от предложения мэра издать «Науку расставаний» в подарочном исполнении - в суперобложке, на хорошей бумаге, с иллюстрациями, цветными, художника вам подберем, с автографом автора, ограниченным, строго пронумерованным тиражом - вежливо, но твердо отказывается. Да ни за что на свете! Прошу прощения, Терентий Иванович, но нет, нет и нет! После спектакля в «Гвадалквивире» он не в состоянии видеть свой враз помутневший, дряблый, как тряпка, неряшливый, невразумительный текст. Если бы можно было уничтожить его, так чтобы и следа не осталось! Если бы можно было его стереть, вычеркнуть отовсюду, сжечь дотла, пепел развеять!.. Нельзя, к сожалению, проклятый интернет хранит все. И даже в версии, которую создала Дарина, сценированной, переработанной, его не стоит публиковать: атмосферу театрального действа ни словами, ни видеозаписью не передашь. Он дважды, найдя ролик в сети, просмотрел тот фрагмент, где ангел, помахивая стрекозиными крыльями, взлетает над залом, и не поверил своим глазам. Не было на видеозаписи никакого ангела - лишь слабое помутнение воздуха: пятнышко, расплывчатое, еле заметное, беззвучно проскальзывало к потолку. Дефект съемки, никто внимания не обратил.

Вот тут и гадай: то ли он видел что-то реальное, то ли ему почудилось.

Маревин поэтому морщится, получив по почте коротенькую записку от Ирши:

«Рада за тебя. Стал звездой. Молодец. Только не зазнайся теперь».

Какой там зазнайся? Какая еще там такая звезда? Пятнадцать минут известности, как напророчил когда-то Эндичка Уорхолл, и все. Схлынет мгновенно. Пройдет пара месяцев, и будут с недоумением вопрошать: Маревин? А кто это такой?.. Характерные признаки уже налицо. В Европе гремит китайский блокбастер «Последние дни Земли»: полувымершее человечество на остатке планеты, к которому приделали ракетные двигатели, отправляется в глубины Галактики, надеясь укрыться там. Полный бред, лапша на ушах, но потрясающие компьютерные эффекты, зрители пристанывают от восторга, особенно молодежь.

И так же, морщась, он отмахивается от поздравлений физика, который заглянул попрощаться. Проталина испаряется, делать ему здесь больше нечего, и вообще, говорит Леонид, задумал он поставить интересный эксперимент.

- Знаете, если честно, я не очень-то верил в эту копенгагенскую интерпретацию: якобы наблюдение фиксирует текущую материальность, якобы творчество резонирует с Логосом и потому позволяет миру существовать, якобы исчерпание творческого начала, литературы в частности, приводит к деградации Универсума. Как-то очень уж абстрактно звучит. Но когда увидел все это собственными глазами... Благодаря вам, Андрей Петрович, благодаря именно вам...

В общем, он решил поехать в Моршанск. Население сорок тысяч, правда, половина его уже спешно перебралась в Тамбов, сам Моршанск на три четверти окружен Проталиной, и она упорно растет, угрожая сомкнуться, до полной блокады остается не более двух недель.

- Так вот, собственно эксперимент, - говорит Леонид. - Научное творчество, как вы понимаете, это ведь тоже творчество: внесение в мир нового знания аналогично художественным экзерсисам, оно имеет такой же онтологизирующий потенциал. Пример -тот же ЦЕРН с его адронным коллайдером, пример - Пущино с его комплексом научно-исследовательских институтов, пример - Саров с его ядерным производством, пример - Новосибирский академгородок. Десятки научных центров и ни единой Проталины рядом... - Он смущенно покашливает. - Так вот, есть у меня идея, которая давно просится в разработку. Проклюнулась неожиданно лет семь-восемь назад, с тех пор теребит сознание, жить не дает. Как на крючке у нее: подергивает, подергивает изнутри. К сожалению, там требуется математика, причем на уровне, где я чувствую себя не очень уверенно. Но ничего, думаю, математику подтянуть, тем более, что есть с кем на эту тему проконсультироваться. Вот - творчество, в чистом виде. Идея сугубо теоретическая, ни мощные телескопы, ни коллайдеры там не нужны. Просто - компьютер, бумага и карандаш. Запрусь в гостинице, поработаю сколько удастся, без суеты. Посмотрим, должно дать какой-то эффект.

- Пауков не боитесь? - осторожно спрашивает Маревин.

В сознании его всплывает картинка - Лара, прижатая оранжевой паутиной к стене.

- Боюсь, - честно говорит Леонид. - Еще как боюсь. Вы правы, тут так: на одной чаше - жизнь, на другой чаше - смерть. Но знаете, что меня обнадеживает?

Он, как на сцене, ждет реплики, и Маревин несколько иронически ее подает:

- Так и что?

Леонид, не замечая иронии, говорит:

- «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил»... «Бытие», глава первая, стих двадцать седьмой. А через полторы тысячи лет Афанасий Великий, архиепископ Александрийский, скажет: «Бог вочеловечился, чтобы человек обожился», что означает для каждого человека возможность ещё при жизни, обрести единение с Богом. А еще через тысячу лет возникает Лурианская каббала, утверждающая, что предназначением человечества является исправление мира, утратившего гармонию. Причем исполнителем данного действия служит мессия, а побудителем, драйвером, движителем - Божественный Свет, проистекающий из абсолютной целостности мироздания. Искры этого Света присутствуют в людях и стремятся воссоединиться, образовав вселенский субъект, обладающий самосознанием. И, заметьте, аналогичную идею проповедует индуизм: Атман, духовная сущность, пробуждающаяся в человеке, тоже стремится отождествиться с Брахманом - вселенским онтологическим абсолютом...

Леонид указательными пальцами, осторожно трогает себя за виски, поглаживает по ним, словно прислушиваясь к голосу изнутри.

- Извините, излагаю немного сумбурно... Так вот, если Логос, этот самый Божественный Свет, представляет собой не просто драйвер развития, но действительно - послание некоего сверхсущества, точнее иновселенской сущности, стремящейся воплотиться, то воплощается она по изначальному образу и подобию своему. Понимаете? Универсальная матрица, которую нам транслируют, антропоморфна. Все же не динозавры должны были наследовать Землю, но - человек. То есть эволюция человечества, скорее всего, идет верным путем. И, возможно, мы даже не опоздали: нынешний кризис есть изначально запланированный толчок к очередному преображению. Мы в итоге должны стать другими. Мы должны преодолеть ограниченность чисто биологического естества. Мыслящий тростник, колеблемый ветром, должен превратиться в гигантское дерево Иггдрасиль, объемлющее собой небо, землю и уходящее корнями в иные миры.

У него как-то опасно сверкают глаза. Маревину хочется отодвинуться. Однако отодвигается сам Леонид.

Откидывается в кресле и успокаивающим жестом поднимает ладони.

- Это, конечно, метафора. - говорит он на тон ниже. - Но метафора, выражающая смысл вселенского мегапроцесса. Я изложил ее на языке теологии, так будет проще, вектор становится очевидным, но то же самое утверждает и нынешняя копенгагенская формулировка. - Он прищуривается. - Андрей Петрович... Что здесь не так?

Маревин осторожно подбирает слова:

- Если по образу и подобию, то... пауки в антропоморфную матрицу как-то не вписываются.

Леонид оживляется.

- Аргумент интересный. Но, видите ли, Андрей Петрович, уже более-менее очевидно, что пауки, как, видимо, и другие инобытийные существа, если мы их впоследствии обнаружим, вообще пребывают вне матрицы. Это не традиционная биология, это некая псевдожизнь, зарождающаяся в интервале между жизнью и смертью. И не бактериальные маты, как полагает Яков Границкий. Скорее подобие тараканов, селящихся в наших домах, укрывающихся в щелях, в перекрытиях, питающихся объедками, - загробный мир, который иногда прозревают визионеры. И не столько они, «тараканы», вторгаются к нам, сколько мы, постепенно погружаясь в Ничто, сами становимся псевдожизнью. Вот граница, которую следует отодвинуть.

Пора заканчивать разговор.

Слишком уж возбужден Леонид, и Маревин чувствует, что заражается этим его возбуждением.

- Да, - соглашается он, стараясь, чтобы голос звучал примирительно. - Наука, литература, творчество... создать нечто из ничего... противостояние энтропии... Выглядит, не буду спорить, красиво, и придает нашему существованию смысл. Но, Леонид... э... э... э... давайте сравним масштабы: личность и мироздание. Капелька воды из пипетки и мировой океан. Костер в бескрайней степи, видимый, конечно, издалека, но освещающий лишь круг ближней травы. Извините, я тоже буду пользоваться метафорами. Что в этой ситуации может сделать один человек? Ладно, пусть даже нас будет двое... трое, пятеро, ну - не знаю... Ладно, в конце концов пусть нас будет даже несколько тысяч. Соотношение все равно остается: бесконечно малое и бесконечно большое. Может ли тысяча муравьев сдвинуть Монблан?

Леонид слегка обмякает.

- Все верно... это проблема. Знание и псевдознание, творчество и псевдотворчество, которое сейчас заполняет мир. Вот вы, поскольку писатель, скажите, каково в современной литературе соотношение творчества и имитации оного, наверное, один к десяти?

- Навскидку?

- Ну - приблизительно.

- Точнее было бы - один к ста.

Он вспоминает: Лемехов, Бобков, Залепович... Мурсанов... Манечка Дольская... и прочая литературная хтонь... Короеды, выедающие дерево Иггдрасиль изнутри, от чего оно сохнет, превращаясь в страшноватый скелет.

- Ну вот - удовлетворенно говорит Леонид. - И у нас, в науке, ситуация нисколько не лучше. Не исследования, а - презентации, не поиск истины, а гонка за финансированием... Индекс Хирша, наукометрия, черт бы ее побрал!.. Простенький результат, с гулькин нос, размазывается тонким слоем по толстому ломтю псевдонаучной риторики. Читаешь очередную статью - однообразное бла-бла-бла... Имитация, симулякр, как бы это назвал Бодрийяр. Ну а псевдотворчество уже не поддерживает созидающий импульс Логоса, напротив, ослабляет его, вычерпывает из него витальность, чтобы создать некий псевдопродукт. Тут, как хотите, но все же прав Фиц Зоммерфельд. Псевдотворчество кислотой проедает в реальности лакуны несуществования, поглощает, впитывает ее, преобразуя в Ничто. Причем масштаб этого поглощения непрерывно растет. Новости смотрите? Проталины появились уже и в Москве... - Леонид переводит дыхание. - Не беспокойтесь, Андрей Петрович, я еще не сошел с ума. Но мне нравится мнение, которое однажды высказал Нильс Бор: гипотеза должна быть безумной, только тогда есть шанс, что она окажется истинной. А по соотношению человеческих и вселенских масштабов... - Он задумывается, щелкает пальцами, легкий звук, как теннисный мячик, отскакивает к потолку. - Вы об Илье Пригожине что-нибудь слышали, о его теории неравновесных систем? Между прочим, нобелевский лауреат. Так вот Пригожин считает, что сложная динамическая система по мере развития становится все более неравновесной, неустойчивой, если говорить простым языком, а потому даже микроскопическое воздействие на нее может привести к грандиозным последствиям. Толкните камешек с вершины горы, и если он ударит в неустойчивую массу камней, та с грохотом лавины покатится вниз.

Маревин кивает:

- Это сильный пример.

- Я имею в виду, что даже один человек при всей его малости способен многое изменить. Короче, я -е ду.

И он изображает ладонью поезд: чух-чух-чух... ту-ту-ту...

Вдруг - подмигивает:

- Если человеку не за что умирать, то ему и незачем жить.

- Ну что ж, - говорит Маревин. - Совершенно искренне: желаю успеха...

Если честно, ему сейчас не до высокоумных концептов. Сразу же после физика ему опять - в который раз за эту неделю - звонит Дарина и дрожащим голосом сообщает, что написала очередной рассказ.

- Вы не могли бы его посмотреть?

Она снова переходит с ним на отстраненное «вы».

И Маревин опять уклоняется:

- Я тебе что сказал, помнишь? Напиши десять рассказов, лучший из них я прочту. У тебя сколько сейчас?

- Четыре...

- Вот, садись за стол и пиши.

- Я не знаю, о чем писать. - В горле у нее слезный комок, сквозь который еле-еле протискиваются слова.