Что Дарина с его повестью сделала?

Каким образом превратила она графику слов в небольшую сценическую симфонию?

Вроде бы ничего особенного: слегка темперировала ее, подтянула хвосты, вычистила все лишнее, чуть сконцентрировала, переставила некоторые акценты, спрямила ее, изложила более внятно, так что смысл, изначальный смысл, осветил собой весь сюжет. Изменения микроскопические, на уровне обертонов, совсем чуть-чуть, даже на его пристрастный авторский взгляд, почти незаметные. Откуда же такое полыхание слов, как жаровня, разогревающих воздух в зале? Откуда морозный озноб, мурашками торопливо взбирающийся по позвоночнику? А вот оттуда, что это «чуть-чуть», по сути, есть разница между мастерством и искусством. Как гениальные переводные картинки когда-то в детстве: вырезаешь ножницами квадратик, в котором угадываются смутный, неразборчивый силуэт, смачиваешь теплой водой, лепишь на лист бумаги, осторожно, подушечками мягких пальцев, стираешь серую муть, и вдруг - невозможное сияние красок, распахивается окно в великолепный, яркий, радостный мир. Вот и Дарина сняла с его текста серую муть. Сбрызнула волшебной влагой, освободила то, что он пытался, но, будем откровенны, по-настоящему сказать не сумел. Совсем чуть-чуть, да, конечно, чуть-чуть, но ведь именно это «чуть-чуть» в искусстве решает все. Сразу становится видно: там ремесленное мастерство, здесь - настоящий талант.

Не он один это чувствует. В зале с магическим совершенством воцаряется та особенная тишина, когда у множества зрителей останавливается дыхание. Они в обмороке изумления: на их глазах, в их бренном присутствии происходит сотворение мира - сквозь время начинает просвечивать вечность, из ничего, из воздуха слов, из звуковых колебаний рождается нечто живое. Они, наверное, сами перерождаются - нисходит на них дух святой. Тем более что и сумрак сцены начинает в этот момент мягко светиться, словно помимо софитов в нем пробуждается некий дополнительный люминофор. Причем свет этот не солнечный, не небесно-дневной, и не лунный, окутывающий мир обманчивыми тенями, а идущий как бы изнутри мироздания, присутствующий повсюду, везде, третье состояние света, эманация, порожденная именно музыкой сфер.

Будто, соединившись, светятся вечность и темнота.

Если только вечность и темнота, соединившись друг с другом, могут светиться.

И выплеском этого света, его новорожденной душой всплывает над сценой ангел, похожий на бледную полупрозрачную стрекозу, - бесшумный, крохотный в пространстве затемненного зала, на мгновение замирает и взмахами мягких крыльев уносится куда-то под потолок.

Маревин ошеломлен.

Как они это сделали?

Отличная голограмма.

Но опять же: откуда такая современная техника в провинциальном театре?

Он не помнит, как оказывается на улице. Картинка сдергивается, и в следующую секунду он уже бредет по проспекту под желтушными пятнами натриевых фонарей. Спектакль еще далеко не закончился, но Маревин чувствует, что ему больше не выдержать: нечто внесущностное, нечто, превосходящее силой своею и жизнь и смерть, касается сердца и распирает его болезненными толчками.

Клокочут в нем и зависть, и восхищение, вскипают в нем и радость чуда, и горечь обиды, что сотворил это великолепное чудо не он.

Ему и хорошо, и плохо одновременно.

Он движется по эху своих шагов и вместе с тем точно парит в бескрайней галактической пустоте.

Сверкают звезды.

Распахивается Вселенная.

Летит сквозь нее нечеловеческая музыка терменвокса.

Он един со всем этим.

Един.

Давно уже не было с ним ничего подобного.

С трудом поднимается он по своей лестнице-галерее и в квартире, оглохшей от тишины, сразу же, обездвиженной куклой, валится на тахту.

Веки его смыкаются сами собой.

Он не спит и не бодрствует - непонятно что.

Наконец легко, как призрак, вздохнув, отдается этой галактической бесконечности.

Плывет в ней, как тот ангел в театре, на прозрачных крыльях неизвестно куда.

Не все ли равно?

Куда-нибудь приплывет.

Главное, что несет его упругий космический ветер.

Главное - что он летит и летит...

Главное, что он вроде бы начинает понимать язык звезд.

А уже под утро ему неожиданно снится Зимайло.

Книга Бытия, открывающая Ветхий Завет, гласит: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна, пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день первый».

Это самое ранее упоминание о Духе Святом, сохранившееся в европейской истории. Причем ни в буквальном, ни в анагогическом толковании непонятно, является ли здесь Дух Святой именно Богом, верховной и суверенной сущностью, обладающей намерениями и созидающей волей, или он представляет собой просто одно из явленных качеств Бога, наподобие слуха и зрения у человека.

Несколько иначе говорит об этом Иоанн Богослов, «возлюбленный ученик» Иисуса Христа, в четвертом Евангелии, кстати, несиноптическом, то есть сильно отличающемся от трех остальных.

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его».

Правда, это перевод Кирилла и Мефодия с древнегреческого на древнерусский (церковнославянский) язык. В оригинале же используется термин «Логос», который значительно объемней по смыслу. Логос - это и собственно слово, но одновременно это еще и смысл, и понятие. А также - и высказывание, и закон, и причина, и структура вселенского бытия, и творческое начало Слова Божьего, и сущность Высшего Разума, и сила, управляющая Вселенной, и душа Космоса, обладающая совокупностью создающих форму потенций, и эманация умопостигаемых сфер, которая воплощается в чувственную реальность...

Гераклит, который ввел в философию данный термин, считал, что Логос образует всеобъемлющее, гармоничное и целостное мироздание: вне него ничто не может существовать. И хотя внутри Логоса все непрерывно течет, все меняется, возникая и исчезая, преобразуя тем самым природу вещей, но сам Логос как изначальная неизменность остается равным только себе и этим поддерживает онтологическую стабильность. Причем, выступая в качестве «Слова», он непосредственно обращен к людям, которые в силу ограниченности человеческого сознания не способны воспринять его целиком. Они могут услышать лишь слабый отзвук его, увидеть лишь проблески света в той слепоте, которой исполнена жизнь. В этом отношении учение Гераклита о Логосе сходно и с тенью истинности на стенах пещеры, о чем чуть позже писал Платон, и с учением Лао-цзы о Великом Дао - неизреченном, невидимом, вечном и неизменном начале вещей, постижение которого, как считали уже последователи Конфуция, есть духовный и нравственный путь человека.

Однако и теологи, и философы соглашались в одном: Логос, пусть частично, неполно, но может быть выражен через Слово, и чем больше носитель Слова сопряжен с самим Логосом, тем проникновенней и ярче это Слово звучит, тем сильнее оно воздействует на реальность. Неслучайно творцы всех мировых религий утверждали, что Истина, которую они несут в мир, создана не ими, не от себя, но то веление Бога, а сами они - не более чем посредники, доносящие до людей Божественный Глас. Потому, вероятно, Слово, сказанное Иисусом Христом, и породило громадную христианскую цивилизацию. Слово, сказанное Буддой, - великий буддийский мир. Слово Конфуция - конфигурацию китайской Поднебесной империи. Слово, зафиксированное в Коране пророком Мухаммедом, - Праведный халифат, распространившийся на значительную часть Ойкумены. Причем религиозная форма здесь вовсе не была обязательной. Великая Хартия вольностей, тоже запечатленное Слово, сделала Англию центром грандиозной Британской империи. Декларация прав человека и гражданина - внедрила в сознание человечества преставления о равенстве и свободе. За Словом «революция», прозвучавшем в феврале - октябре 1917 года в России и обещающим Новый прекрасный мир, пошли миллионы людей.

Словом можно победить даже смерть. Словом можно вдохнуть жизнь в слепую материю. Словом «Лазарь, иди вон!», сказанным перед погребальной пещерой, Иисус воскресил человека, который уже четыре дня был мертв. Тетраграмматоном, специфически начертанным именем Бога, пражский раввин Лев Бен Бецалель оживил Голема, сделанного из глины.

Последнее, скорее всего, легенда.

Но кто знает, как там было на самом деле.

Уже не проверишь.

В конце концов мир был создан и до сих пор создается именно Словом. Хотя бы в том смысле, что все неназванное как бы не существует.

Лишь через Слово мир проявляет себя.

Есть в Слове что-то такое, с чем резонирует скрытая сущность Вселенной. Что-то такое, что позволяет сотворить нечто из ничего.

Нужно только его правильно произнести.

На том языке, который предвещается будущим.

И, возможно, время для нового Слова настало.

Возможно, Иоахим Флорский был прав: нас ждет Третий Завет, который принесет людям Бог-Дух Святой.

Другое его наименование - Логос.

Это, конечно, чистая теология.

Чистая метафора, но такая, в которой дремлет самосбывающийся прогноз.

Мир, в котором мы существуем, действительно ждет обновления.

Онтологически он исчерпан.

Он истощил свой бытийный потенциал.

Он ждет нового Слова.

Неважно, в каком виде оно к нам придет - в виде откровения, социальной доктрины, научной формулы.

Важно, что приход его неизбежен.

Оно еще не явлено, но уже тихо звучит. Оно ощутимо в вибрациях нашей распадающейся реальности. Оно окликает нас из той вечности, которая предшествовала всему.

Оно вновь готово зажечь «свет человеков».

Оно никуда не исчезло.

И можно надеяться, что в конце концов оно будет произнесено.

Спектакль играют три раза в неделю. Вечерами по вторникам, четвергам и субботам Дом культуры, точно елка, украшенная игрушками, озаряется перемигиванием разноцветных огней: триста счастливцев, больше зал не вмещает, под надзором усиленного наряда полиции, под прозрачную струнную музыку, льющуюся изнутри, проходят в открытые двери.

Разумеется, три раза в неделю - это меньше, чем ничего. Билеты, в том числе по заказам из других городов, раскуплены уже на полгода вперед. По слухам, их перепродают за сумасшедшие деньги. Но Эжен Смолокур в выступлении по местному телевидению объясняет, что актеры да и технический персонал на каждом представлении настолько выкладываются, буквально до дна, происходит у них такое эмоциональное выгорание, что на восстановление сил уходит не менее суток. Видеозапись премьеры, причем весьма качественная, выложена в сетях, просмотры платные, стоят не дешево, и тем не менее число подписчиков исчисляется уже сотнями тысяч. Фрагменты спектакля показываются на федеральных телеканалах, критика безумствует в диапазоне от ругани до безудержного, чуть ли не истерического восторга. «Науку расставаний» сравнивают то с «Вишневым садом», поставленным еще в начале прошлого века Московским Художественным театром, то с «Принцессой Турандот» Вахтангова, то с пьесами Артура Миллера, Юджина О’Нила, Жана Ануя, что, по мнению Маревина, вообще полная ерунда. Во всяком случае, ясно теперь, кто будет безоговорочным претендентом на главную театральную премию года «Бриллиантовая Личина». Приходят запросы на постановку из двух десятков российских театров, а также из-за рубежа - из Швеции, из Франции, из Италии. Еще бы, такая сенсация: писатель не только испаряет Проталину, но и своими руками убивает монстра, выползшего в наш мир «с той стороны». Новость распространяют крупнейшие мировые агентства. Все просят прислать заверенный авторский текст. Маревин однообразно и коротко отвечает, что исключительное право на инсценировку переданы Красовскому городскому театру «Гвадалквивир» (так и есть, это была его собственная инициатива), а Смолокур, как он знает, не менее однообразно отвечает на все запросы отказом: хочет, чтобы уникальное действо выставлял на рынок только его театр.

Не обходится, конечно, без ложки дегтя. Некий Османов на своей литературной странице разносит и постановку, и саму повесть Маревина в пух и прах: и занудливо это все, и банально, и автор отсталый, откуда-то из дремучих годов, и в теме, которую поднимает, совершенно не разбирается... Маревин, прочтя это, лишь пожимает плечами. Все же критики - несчастные люди, как бы щеки ни надували, а чувствуют, что в отличие от писателей их ждет мгновенное забытье. Скабического, например, только потому иногда вспоминают, что Чехов его где-то в частных письмах упомянул. Да и бог с ним, с этим визгливым Османовым, пусть подпрыгивает, пусть кривляется, пусть надрывается в надежде на то, что его кто-то заметит - караван литературы равнодушно идет мимо него.

Ну а в целом это, конечно, триумф. Вполне ожидаемо, благо интернет заработал, сыплются отовсюду бесчисленные просьбы об интервью, приглашения на разные литературные конференции, симпозиумы, форумы, творческие семинары и вечера. Будто ливень хлынул из треснувших пополам небес. Местные телевизионщики тоже не отстают: как проклятые, три дня караулят, не выйдет ли Маревин из дома, пока их вежливо, но непреклонно не вытесняет с Вязовой улицы специально посланный мэром полицейский патруль.

С самим мэром, впрочем, тоже непросто. Терентий Иванович, окрыленный нежданной победой (ведь кто настоял, чтобы пригласить в Красовск какого-нибудь писателя? - он настоял!), жаждет организовать по этому поводу всенародное торжество и на специальной церемонии, под оркестр, присвоить Маревину звание почетного гражданина города.

Маревин аккуратно, но безоговорочно уклоняется:

- Извините, но, честное слово, поверьте, никак не могу. Работаю сейчас над одним... перспективным сюжетом... Очень нежелательно отвлекаться, чем-то перебивать...