- Но ведь услышал, примчался... Не дал этому... гаду... меня сожрать...

Гримаса отвращения морщит ее лицо. Руки, вытянутые вдоль тела, на простыне, вдруг начинают мелко-мелко подергиваться. Причем каждый палец, как бы по отдельности, исполняет самостоятельный танец.

Выглядит жутковато.

- Не пугайся, - говорит Лара. - Это ненадолго, скоро пройдет...

Так и происходит.

Конвульсия прекращается буквально через семь - восемь секунд.

Лара снова пытается улыбнуться:

- Хорошо, что пришел... Хотела на тебя посмотреть... И еще попросить хотела: ты хоть иногда меня вспоминай...

Маревин старательно возмущается:

- Ну знаешь!.. Ты себя заранее не отпевай. Поправишься... Еще ничего неизвестно.

Но он и сам слышит в своем голосе фальшь.

- Да все уже известно, - спокойно возражает Лара. - Я же не дура... И не так уж о многом прошу. Вспоминай иногда. Обещаешь?

Маревин кивает.

- Нет, ты словами скажи.

Что тут поделаешь?

- Обещаю, - произносит Маревин.

Честно, клятвенным взглядом, смотрит в затянутые смертельной дымкой глаза.

Лара часто-часто моргает:

- Теперь иди. Иди, иди, не задерживайся... Я не хочу, чтобы ты помнил меня такой...

Прибор с экранчиком вдруг начинает попискивать.

В палату врывается сестра в белом халате:

- Все-все! Свидание окончено!..

Лара, не отрываясь, вглядывается в него:

- Прощай...

По дороге домой Маревин думает, что надо бы записать этот неожиданный диалог: может пригодиться, такие простенькие, такие незамысловатые диалоги, как ни странно, очень хорошо держат текст. Это чистая энергетика, просвечивающая сквозь оболочку слов. Как там в «Прощай, оружие»: «Я не хочу умирать. - Не бойся, ты не умрешь. - Я не боюсь, я просто не хочу, не хочу!»... И надо бы запомнить еще, как по ее рукам, всплеском хореомании, прокатилась мелкая дрожь, как дергались пальцы, исполняя ужасный потусторонний танец, неслышную музыку смерти, жестикуляционный макабр. Такие детали создают достоверность повествования. Их не выдумаешь, их надо видеть и знать. Был, помнится, такой польский фильм «Все на продажу» - один из персонажей его, кинорежиссер, которого Вайда, вероятно, делал с себя, попав в аварию на шоссе, выкарабкивается из помятой машины и сразу же, лихорадочно, не вызвав ни полицию, ни врачей, начинает снимать на камеру свое залитое кровью лицо: эти эффектные кадры можно будет потом использовать. А Микеланджело или - уже не вспомнить - может быть, Леонардо да Винчи, «универсальный гений», титан Возрождения, гуманист, прокрадывался по ночам на кладбище, выкапывал из могил покойников, изучал, как конкретно устроен скелет, чтобы потом, живописуя человека на полотне, можно было его правильно изобразить.

Так что не на продажу.

Искусство вырастает из жизни и само становится жизнью именно потому, что берет все, что в ней, в жизни, есть.

Он впадает в некий муторный транс. Странно, вроде бы и знакомы с Ларой они были недолго, и нельзя сказать, чтобы у них была какая-то особенная любовь, скорее - так, действительно, быстрый секс, необременительное времяпрепровождение, и это, конечно, не Ирша, хотя, если честно, он теперь видит Иршу во всех - во всех женщинах, постоянно, везде, безнадёжно пытаясь вернуть ее через них. Казалось бы, что ему Лара: «сюжет для небольшого рассказа», и тем не менее возникает в груди ноющая пустота, сквозит холод, неизвестно когда зарастет. Он воспринимает все, как сквозь мутнеющее стекло, звуки глохнут, само существование кажется призрачным. Набором звуков доходит до него сообщение в новостях (местное телевидение несмотря ни на что продолжает работать): Проталина вокруг них наконец сомкнулась, Красовск теперь в плотном кольце, в блокаде, погружается в небытие. Его это совершенно не трогает, в кольце - так в кольце, погружается - ну пусть себе погружается. Бесцельно бродя по городу, он равнодушно взирает на молчаливые окна в домах, на пустые дворы, еще недавно звеневшие детскими голосами, на пятна белесой травы, расползающейся по газонам. Все это как сон, как морок, от которого не очнуться. С тем же равнодушием он слышит ночью стрельбу: какая-то «Группа спасения города», опять-таки по сообщениям в новостях, пыталась пробиться к мэрии на захваченном бэтээре. Что за «Группа спасения»? Чего эти идиоты хотят? Так это они угнали у Беляша бэтээр? И так же мимо сознания проскакивает инцидент, когда отец Ягупий, объявив общегородскую молитву, выйдя перед толпой прихожан на амвон, вдруг начал вещать о чем-то на неведомом языке - таком же вибрирующем, с нечеловеческими интонациями, какой уже прорывался на радио и телеканалах.

Бог мой, при чем тут отец Ягупий?

При чем тут рыбий язык?

Да пусть вещает, что хочет.

Несколько удивляет его лишь то, что основная жизнь города вопреки всему продолжается: неторопливо ползут по улицам автобусы и троллейбусы, граждане, те, которые не уехали, спокойно, без паники утром спешат на работу, торгуют магазины и рынки, мэр, Терентий Иванович, выступая по радио, как ни в чем ни бывало обещает вопрошающим горожанам, что ремонт улицы Инженеров, который создает неудобства, будет завершен в ближайшие дни. Расклеиваются по городу афиши «ПРЕМЬЕРА!!!» - театр «Гвадалквивир» настойчиво извещает, что покажет новый спектакль по повести Андрея Маревина. Открывается даже кафе «У Лары»: от той же Фаины он узнает, что приехала Ларина дочь, кажется, Юлия, едва-едва проскочила сюда, буквально в последний момент, деловая такая, окончила где-то экономический колледж, сразу же объявила, что берет кафе на себя.

Если бы не борщевик, покачивающий над головой густыми соцветиями, если бы не дерево на проспекте, неторопливо, как осьминог, шевелящее щупальцами, если бы не бронетранспортеры на перекрестках, если бы не люди с вываренными желтками глаз, неожиданно останавливающиеся и что-то бормочущие в пространство, если бы не лиловые полосы в небе, проступающие по вечерам, наконец, если бы не сама Проталина, удавкой сдавливающая гортань, то казалось бы, что ничего особенного в городе не происходит. Подумаешь - борщевик! Подумаешь - пятна блеклой травы! Подумаешь - мерцают полосы в небе! Мы и не такое видали. Ко всему можно привыкнуть, все пережить. И вместе с тем чувствуется в этом размеренная апатия, придавленность, заторможенность, бездушная механистичность действий, тупо и бессмысленно имитирующих реальную жизнь.

Из-за этого Маревин внезапно просыпается ночью, вздрогнув, всхлипнув, будто выныривая со дна, и в первую секунду, таращась, не может понять, где он и что с ним.

В каком мире он сейчас пребывает?

Он здесь, по сю сторону бытия, или уже там, в бескрайности, где нет ничего?

Так он воскрес или еще не воскрес?

И, может быть, ему действительно сначала следует умереть - не физически, ни в коем случае, разумеется, а в иносказательном, метафорическом смысле?

Он вспоминает, что лет десять назад, задумав книгу о пророках и мессиях в истории, которую, кстати, как ни обдумывал, так и не написал, начитывал материалы по саббатианству. Это середина семнадцатого столетия. Европа тогда еще не опомнилась от опустошительных религиозных войн. Все в ней бурлит, все меняется, порождая нечто невиданное, все со страхом и трепетом вглядывается в приближающийся тысяча шестьсот шестьдесят шестой год - три шестерки, кошмар! - многими прорицателями объявленный Концом Света. Возбуждение охватывает и евреев, изгнанных к тому времени из Испании, Португалии, Франции, с германских земель, переселяющихся на восток, в Польшу, на юг, в пределы Османской империи. Кто избавит от страданий бедный народ? Кто вернет им избранность, изначально завещанную самим Богом? Кто укажет путь к возрождению потерянного Израиля?.. И вот появляется некий Шабтай Цви из Смирны, каббалист, по происхождению - греческий романист, который провозглашает себя мессией. Судя по всему, серьезно больной человек, эпилептик, страдающий маниакально-депрессивным психозом: периоды глубокой депрессии, когда он совершает немыслимые поступки, сменяются у него периодами экзальтации и пророческих видений реальности - они гипнотически действуют на окружающих. В темных своих речах он возвещает то, что евреи давно жаждут услышать: народ Израиля наконец будет спасен, другие народы покорно склонят головы перед ним, возникнет Царство Божие на земле, будет восстановлен в Иерусалиме сияющий Третий Храм... Вспыхивает как пожар в сухостое: десятки, сотни тысяч евреев охватывает религиозный экстаз, у Шабтая Цви появляется множество истовых учеников, восторженные толпы следуют за ним из города в город. В Смирне (ныне турецкий Измир), где он ненадолго обосновался, устраивают в его честь пышные торжества, каждое слово пророка воспринимается как священное, каждое его действие рассматривается как настоящее чудо; торговцы внезапно бросают торговлю, ремесленники оставляют свои мастерские, богатые в приступе милосердия раздают имущество беднякам - все они празднуют и ликуют при виде мессии. Письма Шабтая Цви, которые он во множестве рассылает, читаются в синагогах по всей Европе, крупнейшие города шлют своих посланников в Смирну, приветствуя его как царя. Он и сам без тени сомнения объявляет себя царем, затем - наместником Бога, чью волю олицетворяет, и наконец - собственно Богом, так и подписываясь: «Я Господь ваш Бог Шабтай-Цви». У него возникает поистине гениальный план - он лично явится к османскому султану в Константинополь, и тот, услышав Глас Божий, добровольно уступит ему свой трон - власть над империей. Шабтай Цви настолько уверен в своей божественной правоте, что из числа сподвижников, наиболее разумных и верных, назначает в двадцать шесть частей света двадцать шесть королей, которые теперь вместе с ним будут управлять всем миром.

Однако османский султан Мехмед IV вовсе не жаждет расстаться с троном. Он видит в еврейском пророке опасного политического безумца, претендующего на власть. В итоге он просто-напросто приказывает арестовать Шабтая Цви и сначала заключает его в крепость Абидос, а потом предлагает выбор - либо Шабтая казнят, либо он примет ислам. И тут происходит нечто невероятное: в сентябре тысяча шестьсот шестьдесят шестого года Шабтай Цви без раздумий и колебаний становится мусульманином. Начинается грандиозное крушение саббатианства, большинство евреев не в состоянии осознать, как это мессия, посланник Бога, пророк, мог изменить истинной вере. Фактически на этом саббатианство заканчивается. А Шабтай Цви живет еще десять лет, будучи заключенным в крепость Дульчиньо (город Улцинь в нынешней Черногории), и умирает в день Йом-кипур - день отпущения грехов, покаяния и поста.

И вот тут возникает интересный момент. Натан из Газы, один из ярых последователей Шабтая Цви, выдвигает версию, что на самом деле никакого вероотступничества не было - не было отречения от божественной истины, мессию не за что проклинать. Поскольку целью пророка является спасение падших душ, то для этого он должен спуститься в мрачные низы бытия, в мир крокодилов и змей, где они обретаются, он должен спуститься в ад, обречься в грехи, коснуться самого дна, метафизически умереть, чтобы потом возродиться в новом сиянии.

Потрясающая была идея!

Маревина она тогда пронзила, как сердце огненная стрела: чтобы возродиться в новом качестве следует умереть. Христос умер, чтобы появилось всепобеждающее христианство, посаженное зерно умирает, чтобы пророс из него звенящий зрелостью колос. Это Евангелие от Иоанна: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то одно и останется, а если умрет, то принесет много плодов»... Достоевский взял это эпиграфом к последнему своему роману из великого Пятикнижия, ведь и сам как бы умер, когда в холщовом мешке, облегающем голову, стоя перед расстрельной командой, услышал, что осужден на смертную казнь: мерзлый петербургский январь, дробь барабанов, снег порхает над Семеновским плацем... а потом - на каторгу, в ад, на самое дно... Вернулся оттуда совершенно другим. «Пришел час и прославился Сын Человеческий»... И Солженицын из ада, из сталинских лагерей, вернулся совершенно другим. И даже Чехов, уже известный писатель, интеллигент, с чего это вдруг сорвался и поехал на Сахалин? Тоже хотел коснуться смертного дна? И ведь вернулся другим; сколько потом всего написал. А для него, Маревина, сейчас «путь зерна», ад, дно бытия - это Красовск. После Красовска он тоже будет совершенно иным.

Если, конечно, удастся отсюда выбраться.

Зимайло, несчастный, ведь так и ушел - навсегда, в черный ил.

На глаза ему попадается папка с рукописями из Литературного клуба. Боже мой, он ведь обещал дать отзывы на этот подростковый, словотворческий бред! Надо же! Напрочь вылетело из головы! Да и бог с ним, кому сейчас нужны эти отзывы? Что они могут изменить в мире, который исчерпал самого себя? Который вот-вот переступит через границу небытия. Он аккуратно кладет папку на мусорную корзину.

Самое подходящее место, Фаина потом ее выбросит. Пусть эти потуги тоже умрут, тогда, может быть, из них что-нибудь прорастет.

А затем он с шумом распахивает окно. Врывается в квартиру цветочный, сладкий, густой запах из сада. Вплотную, будто давно дожидаясь этого, надвигается звездное небо. Маревин ошеломлен его сверкающим великолепием. Да, это не в Петербурге, над которым всю ночь висит мгла электрических фонарей. Тут - россыпи переливающихся бриллиантов. Тут - пажити светил и галактик, раскинувшиеся на миллиарды и миллиарды парсеков. «Открылась бездна, звезд полна; / Звездам числа нет, бездне дна»... Или как там у Иммануила нашего Канта: «Две вещи наполняют душу благоговением - звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас». Мы, вероятно, потому и перестали следовать нравственному закону, что маемся в мегаполисах, где напрочь не видно звезд...

Маревин щурится, но невооруженным глазом не определить, стало ли их меньше, чем раньше.

Неужели они в самом деле погаснут?

Неужели охватит Вселенную всепоглощающая безликая чернота?