О чем это там Леонид?

А Леонид, как всегда, о своем:

- Понимаете, в чем тут дело - мы опоздали. С точки зрения тех, неведомых, кто отправил это Послание, человечество уже должно было бы стать универсальным вселенским субъектом, из подсознания Вселенной превратиться в ее сознание, рефлектирующее, по-новому, именно во вселенских координатах осмысляющее себя, и само начать продуцировать Логос, продолжая таким образом эстафету жизни. Но мы опоздали. Мы сожгли этот жизнеутверждающий потенциал в бесконечных и бессмысленных распрях, в тщете национальных амбиций, в кровавых конфликтах, в сокрушительном эгоизме больших и малых держав. Логос выдохся раньше, чем мы поняли свое истинное предназначение. Хотя, возможно, что мы уже с самого начала были обречены. Ставка эволюции была сделана вовсе не на вид хомо сапиенс. Помните, мы говорили о динозаврах? Если бы не упал Юкатанский метеорит, то за шестьдесят миллионов лет, они, вероятно, успели бы пересечь критический звездный рубеж. Правда, это была бы совсем иная цивилизация.

Ну вот, уже съехали до динозавров.

Однако Леонида не остановить.

- На меня давит другое, - говорит он, постукивая себя указательными пальцами по вискам. - Наша Вселенная деградирует, ее шаг за шагом поглощает упорно распространяющееся Ничто. Чем для нас все это закончится? Если умирает человек, остаются родственники, коллеги, друзья - они его помнят. В конце концов остается то, что он в жизни сумел совершить. Если погибает цивилизация - а такое в нашей истории тоже было не раз - остаются пирамиды, руины, мозаики, загадочные письмена. И, что важней, остается само человечество, которое может это исследовать, расшифровать и прочесть. Как Шампольон прочел египетские иероглифы. А вот если погибнет Вселенная, то не останется ничего... Андрей Петрович!.. Ни пирамид, ни Версаля, ни Мохенджо-Даро, ни Парфенона, ни росписей Микеланджело, ни прозрений Леонардо да Винчи, ни сороковой симфонии Моцарта, ни Лунной сонаты... Вообще ничего, даже мелкого завихрения какого-нибудь... даже шороха, даже всплеска в однообразной, неживой пустоте... Нас просто не будет, и хуже - как будто не было никогда. Словно стерли мел со школьной доски. Это невозможно вообразить... Вот вы в состоянии?..

- Нет, - честно отвечает Маревин.

- Я - тоже нет...

Вечереет, солнце, уже склоняющееся к закату, ковровыми малиновыми дорожками выстилает площадь насквозь. Дома, окружающие ее, стоят беззвучно и бездвижно, как под водой, кажется, что в них никто не живет. Плазменным прямоугольником сразу за ограждением, оставшимся после митинга, пылает биллборд: театр «Гвадалквивир» извещает о премьере спектакля.

- Н-да... - взирая на него, говорит Леонид. - Умирать собирайся, а рожь сей... Так, значит, Андрей Петрович, вы все-таки остаетесь? Ну-ну, я вас понимаю. Увидеть, что там, за смертной чертой, это великий соблазн. - Он опускает веки, проскальзывает по его лицу неловкая, до сих пор скрываемая улыбка. - А вы знаете, что лиловые полосы - видели их? - уже называют «интерференцией Коренкова»? Я первый их описал. А в «Анналах» моя статья с анализом деструкции мира внутри Проталин, мало того что напечатали вне всякой очереди, так еще и вызвала потрясающий резонанс. Сотни откликов, индекс цитирования зашкаливает. И ведь это «Анналы», солидный международный журнал, это вам не полумифический «репортаж Деметроса».

- Поздравляю, - вяло произносит Маревин.

Он удивлен.

Что это, тщеславие, готовое ради сиюминутной известности пожертвовать всем? Или страстное желание познать первым то, чего еще не знает никто? Хотя бы на мгновение заглянуть за завесу небытия?

Улыбка меркнет.

- Спасибо! Жаль, что Нобелевскую премию посмертно не присуждают, да, судя по всему, и некому будет ее присуждать. С другой стороны, кто сказал, что мы обязательно должны умереть? Рожь может и раньше взойти.

Он кивает на прощание и пересекает проспект.

Маревин, стоя у биллборда, видит, как машина его, в створе улицы, растворяясь, уходит в багровый закат. Тоже - великолепный кадр для кино. Кстати, и для романа, для промежуточного финала сойдет. А потом еще какой-нибудь эпизод, как бы совершенно нейтральный, как бы со стороны, но именно за счет этого делающий рельефным весь смысл.

Сам он, щурясь от солнца, сейчас ни о чем не думает. Какие могут быть мысли, когда неуклонно гибнет весь мир?

Он просто стоит.

Ему кажется, что теперь он остался - последний человек на Земле.

Нет, все-таки не последний! Иллюзия эта быстро развеивается. Еще когда Леонид со смущенной улыбкой бормочет насчет Нобелевской премии, - неужели и в самом деле рассчитывает ее получить? - у Маревина в глубине сознания возникает какой-то шорох, что-то невнятное, на пределе, не могущее пока оформиться ни в ощущения, ни в слова. А теперь, на площади, окрашенной сумеречным багрянцем, в ее асфальтовой пустоте, в безлюдье, какое бывает лишь в покинутых городах, он слышит этот шорох гораздо отчетливее, будто приемник подстроился автоматически на соответствующую волну. Слова все равно - будто слипшиеся согласные, но голос - женский, умоляющий, задыхающийся в передавленном горле, сквозь которое может проползти только хрип. Единственно, что удается понять, это отчаяние, и еще, что захлебывается в нем Лара - Лара, Лара, никаких сомнений, это ее искаженные, но знакомые интонации.

Маревин хватается за сотовый телефон, сеть, как назло, в нулях, отключилась, да и кому звонить: мэру, в полицию - что он им может сказать? О каких-то невнятных галлюцинациях? И дежурный бронетранспортер с площади тоже, как назло, куда-то исчез. И вообще: зовет-то Лара не их, а его.

Все это прокручивается у него в сознании как бы задним числом. В действительности он уже торопится через площадь, стараясь не наступать на появившиеся откуда-то мрачные угловатые трещины, ему кажется, что не асфальт у него под ногами, а ненадежный лед на реке, - опрометчиво сделав шаг, ухнешь в мокрый смертельный холод. Чушь, конечно, нелепости, фантазии, вздор, но что-то внутри подсказывает: на трещины лучше не наступать.

Он пробегает метров четыреста по какой-то невзрачной улице, поворачивает с нее, и оказывается на проспекте Ленина. Останавливается - что за черт? Ему же в противоположную сторону!

Проклятие!

Видимо, совсем ошалел.

Сориентировавшись, он устремляется на Крейнгольда. Кто такой этот самый Крейнгольд - революционер, ученый, забытый исследователь Урала, сподвижник Петра? Уж точно, что не писатель. Писателя с подобной фамилией он бы знал. Ну что же, пусть будет Крейнгольд...

Улица загибается по плавной дуге, все вроде бы правильно, но дома, понижаясь в этажности, почему-то сменяются длинными промышленными заборами. Вместо асфальта теперь комки твердой грязи, вместо строений - бетонные ограждения с остатками колючей проволоки наверху. Опять - что за черт! Куда его занесло? Он совершенно не знает этой части Красовска. Внезапный географический кретинизм? Или Проталина, переваривая его, начинает, как тряпку, комкать сознание? Сминается морщинами само время-пространство? Начинается схлопывание, проваливание Красовска в это самое слепое Ничто?..

Так, командует он сам себе, глубоко вдохнул-выдохнул, успокоился, подумал, остыл. Крепко зажмуривается - голос, зовущий его, становится гораздо отчетливее. Теперь ясно, по крайней мере, с какой стороны он звучит. Маревин дальше так и идет, прикрыв веки, практически наугад, изредка, сквозь узкую щелку поглядывая вперед, чтобы не натолкнуться на что-нибудь. Бетонные ограждения постепенно отодвигаются, сменяют их улицы с разбросанными по стенам домов зажженными вечерними окнами. Фонари, однако, еще не горят: распоряжение мэрии, режим экономии электричества. Но нет сомнений, что он уже в центре города. Ну, слава богу, вот наконец и кафе, вывеска «У Лары», матерчатый, полукругом, навес при входе. Маревин как-то затейливо, но все же вывернул на него. И вроде даже работает, внутри - свет, желтоватая болезненная пустота.

Через приоткрытую дверь он осторожно просачивается в помещение. И ведь - да, пустота, пустота: замерли, как во сне, полированные деревянные столики, поблескивают со стен гравюры с силуэтами города. Время еще не позднее, но в кафе ни одного посетителя, и до Маревина вдруг доходит, что точно так же и на пути от площади, во всей путанице проспектов и улиц, он тоже не видел ни единого человека.

Что с городом?

Куда они все подевались?

Люди, где вы?..

Ладно, это потом.

Голос Лары, мучительный, задыхающийся, звучит совсем рядом. Он вворачивается теперь уже не только в сознание, но отчетливо накатывается из служебного хода - пульсацией боли, содроганиями телесной агонии. Кажется, что жизни в нем остается всего на пару минут. Маревин откидывает плотную, на металлических прищепочках, занавеску. За ней - небольшое, квадратное, по виду хозяйственное помещение: сервант с чашками за стеклом, стопки чистых тарелок, несколько разноцветных полотенец на вешалке. Далее - коридор, который выводит на задний двор, оттуда Маревин обычно и заходил на свидание в кабинет. И вот тут - картина, полная ужаса. Слева, по свободной стене, точно бабочка в нелепой коллекции, распластана Лара. Она стоит, чуть раскинув в стороны руки, и все тело ее, как канатом, со смертельной отчетливостью прижато оранжевой паутиной. Нити толщиной в палец, липкие, видимо, клейкие: Лара в них дергается и хрипит, но даже на миллиметр не может оторвать от стены. Причем одна из нитей проходит у нее по горлу, очевидно душит, и Лара с чахоточным мелким кашлем втягивает воздух в себя: кха... кха... кха... Она уже почти задохнулась, лицо у нее синюшное, глаза, прозрачные, от напряжения выдавливаются из орбит, под ними - пленчатые дорожки полупросохших слез. Маревин хватается за одну из нитей, отчаянно дергает, она действительно клейкая, и нет, никак, ее от бетонной поверхности не оторвать. К счастью, он замечает на серванте кухонный нож. Лезвие острое, недавно заточенное, но и оно с трудом рассекает оранжевую тугую жилу. Хуже, чем резать пластик. Жила наконец распадается, оба конца ее, как живые, вздергиваются усами вверх. Лара всхлипывает - втягивая в себя спасительный воздух. Нож входит в следующий, чуть пульсирующий жильный сегмент. Еще полминуты, меньше, и все нити вдоль тела разрезаны. Лара с тряпичной беспомощностью валится на линолеум. Маревин едва-едва успевает ее подхватить. Она сквозь бурные хрипы - никак не может по-настоящему продышаться - выдавливает, указывая рукой в коридор.

Трясет-плещет ладонью:

- Оно... там...

Коридор безнадежно темен. Свет из хозяйственного помещения, впрочем, довольно тусклый, растворяется в сумраке где-то через пару шагов. Тьма как будто поглощает его. Еле угадывается серая, неясная щель - на дальнем конце, в силуэте двери, приоткрытой во двор. Проступают углами небрежно составленные друг на друга коробки. Ничего пугающего. Он все это уже, приходя к Ларе, имел удовольствие лицезреть. Разве что, коробки сейчас как-то странно шевелятся, дергаясь вверх и вниз, словно насаженные на коленвал, и через мгновение Маревин догадывается, что это вовсе не коленвал - это суставы какого-то членистоногого существа.

Вероятно - с шипами, с зазубринами.

Вероятно, вздувается между ними жаждущее свежей пищи брюшко.

Маревин торопливо оглядывается.

Лара уже не рукой, а, сидя, качнувшись всем телом, указывая, хрипит:

- Пистолет...

Пистолет - игрушкой - валяется у стены. Лара, вероятно, выронила его, когда сеть, хлыстами ударив по телу, прижала ее к бетону. Маревин быстро передергивает затвор, досылает патрон: все же кое-что помнит из практики давней военной кафедры с университете.

Существо тем временем делает шумный рывок вперед - коробки валятся, шуршит прокалываемый, раздираемый шипами картон.

Через секунду оно будет здесь.

Оно уже рядом.

Вот!..

Шипастая паучья нога, высунувшись из темноты, скребет изогнутым когтем по полу.

- Стреляй!.. - надсадно хрипит Лара.

Стиснув обеими ладонями пистолет, Маревин, давит на спусковой крючок. Звуковым плотным ударом прокатывается выстрел, больно бьет по ушам, подбрасывает руки отдачей.

Промахнуться в узком коридоре нельзя.

Паук громко шипит.

Его отбрасывает назад.

И все равно - две когтистые лапы, чуть не дотянувшись до Лары, вспарывают линолеум.

Тут решают мгновения.

Маревин, оглушенный, невнятно соображающий, стоя на коленях, жмет и жмет на крючок. Он на него жмет и жмет, как свихнувшийся, это единственное, что он может сделать сейчас. Он жмет на него и жмет. Он жмет, жмет, жмет - пока до сознания наконец не доходит тупой, металлический стук бесцельно ударяющего бойка.

Лара живет еще целые сутки. Главный врач больницы, куда ее помещают, профессионально-скорбным голосом объясняет Маревину, что физических повреждений у нее, в общем, нет, ерунда, пара ушибов, тут беспокоиться не о чем, но вот в крови обнаружено ядовитое вещество, судя по характеру действия, какой-то нейротоксин, парализует нервные центры. Что-то новенькое, мы с таким раньше не сталкивались. Непонятно, чем его можно нейтрализовать. Переливание крови не помогает: токсин уже осел в нервных узлах и сейчас медленно их разрушает.

- Мы, конечно, можем продержать ее какое-то время на искусственной вентиляции легких, но это паллиативы... - Он кратко вздыхает. - Пока отправили образцы крови в Москву, в Институт экспериментальной токсикологии...

Короче, все ясно.

Маревин навещает ее. Лара - в отдельной палате, подключенная к капельнице и прибору, по экрану которого ползут пики редких сердцебиений. Лицо у нее осунулось, из него вытекла жизнь, а дыхание - легкое, частое, неглубокое, могущее прекратиться в любую минуту.

Тем не менее она в полном сознании, даже пытается улыбаться.

- Вот видишь, ты меня все-таки спас...

Голос тоже слабый, почти неслышный, как и дыхание.

- Разве спас? - говорит Маревин. - Я же опоздал... Поздно услышал... Прости...