Молодая еще.

Мечется то туда, то сюда.

Он машет ладонью:

- Делайте, что хотите. Изменяйте текст, сокращайте, переписывайте его, добавляйте, хоть километрами, от себя. Считайте, что получили официальное авторское согласие. - И после натужной паузы добавляет. - А ты... знаешь... пока... больше не приходи... У меня тут тоже... кое-какие... дела...

Вновь натужная пауза.

И через секунду:

- Я принесла вам рассказ.

Маревин даже отшатывается:

- Не надо!.. Давай, сделаем, так: напиши десять штук. Лучший из них я посмотрю.

Снова пауза.

И потом в ответ:

- Хорошо...

Еле слышным, из тоненьких паутинок, голосом.

Шаркают по лестнице каблучки.

Дарина спускается, обеими руками, судорожно, перехватывая перила.

Чуть сгибаясь.

Словно ей выстрелили в живот.

Маревин морщится. Блин, как-то неловко вышло. Ему и жалко Дарину, и одновременно становится легче: если уж рвать, так рвать надо сразу, без вариантов, он и так потратил на нее чертову уйму времени. И вообще: чем он ей может помочь? Чем он может помочь им всем - очумелым, балансирующим сейчас на краю темной бездны?

Они ждут чуда?

Чуда не произойдет.

Во всяком случае не по его магическому велению...

Не помогает Флобер, не помогает Лара, у которой он после утренней изматывающей тщеты бывает теперь практически каждый день. Она, несмотря ни на что, упорно открывает свое кафе. И пусть туда почти никто не заходит, но:

- Что ж я, как та лягушка, попавшая в молоко, должна сложить лапки и утонуть?

Лара пребывает в состоянии тихой ярости. Любовью она теперь занимается так, что температура в кабинете поднимается на несколько градусов. И Маревин думает, что если бы такая любовь, чисто физическая, была бы творческим актом, то все Проталины возле Красовска испарились бы без следа.

Эвакуироваться на Могутку она тоже не собирается.

- Кем я там буду, посудомойкой в столовой? По десять часов объедки с тарелок сгребать? Лучше уж застрелиться. Тем более что пистолет у меня теперь есть...

- Ну это ты уже чересчур.

Лара хмыкает:

- Так ты что, до сих пор не понял: у нас вся жизнь - чересчур. Вся наша страна - чересчур. Уже ничем никого, хоть с крыши прыгай, не удивишь... - Она вдруг прижимается к нему разгоряченным телом. - Разве что ты действительно удивил: остался, хотя мог бы уехать, тебе бы слова никто не сказал... Герой!.. Ну иди же ко мне, иди! Вон как все оборачивается. Может быть, ты мне еще жизнь спасешь...

Поощрительное спаривание, перекатываясь на спину, припоминает Маревин. Он недавно об этом читал в какой-то объемистой научной статье. Принес пару бананов - получи эротическую награду. Притащил в пещеру окорок мамонта - получи награду вдвойне. Что-то вроде реципрокного альтруизма. На этой основе у хомо сапиенс возникла семья.

Вслух он этого не говорит.

Однажды брякнул что-то такое, и Лара откинулась от него на локтях:

- Слушай, ты такой умный... Вах!... С кем ты спишь?

- Тебе мешает?

- Нет, но все же что-то одно: либо образованность свою выпячивать, либо любить.

У нас не любовь, у нас - просто секс, мог бы сказать Маревин.

Но опять-таки вслух этого не говорит.

Как скажешь такое, когда все вокруг погружается в хтонический мрак.

Да, Красовск медленно погибает. К исходу его штурмовой недели это становится окончательно ясным. Действительно, уже дважды по вечерам появлялись в небе над городом какие-то лиловые полосы, не облака, а что-то вроде интерференции - мерцали, окутывались бледными искорками по краям, причем, как тот же Леонид утверждал, снаружи их наблюдать было нельзя, только пребывая в самом Красовске. И действительно (Терентий Иванович не зря говорил) окрестности, да и город тоже, быстро зарастают чем-то вроде борщевика, однако гигантских размеров и с такими же лиловыми крапинками в мертвенно-белых соцветиях. Одновременно начинаются перебои связи с Большой землей, то на пару часов вдруг отключаются сотовые телефоны, и ремонтные бригады при этом не находят на базовых станциях никаких повреждений, то глючит, будто наевшись наркотиков, интернет, то на экранах телевизоров ни с того ни с сего возникает сплошной «снегопад», сразу на всех каналах, можно не переключать. А то и намного хуже, тревожнее: по стационарному радио вместо знакомых дикторов звучат вибрирующие голоса - не мужские, не женские, точно пластмассовые, выговаривающие слова на неведомом языке и, как многие ощущают, с нечеловеческими интонациями.

Так, вероятно, могли бы говорить рептилоиды.

Вот будет забавно, если окажется, что оно так и есть.

Версия о Вторжении обретает реальные очертания. Правда, монстры, которые фигурировали в «репортаже Деметроса», пока из Проталин не выползают, но все чаще попадаются на улицах люди с вываренными желтками глаз: серыми, выпукло-замшевыми, без зрачков - Маревин после слов Леонида тоже обратил на это внимание. Ходят они как-то карикатурно - движениями, раздробленными на мелкие самостоятельные отрезки, и говорят как бы сами с собой - такими же вибрирующими голосами, которые исторгает радио.

Обстановка вообще накаляется. В прессе, в бумажной, которая в связи с коллапсом интернета вновь стала востребованной, развертывается настоящая атака на мэра: его обвиняют в пассивности, в параличе управления, в непринятии срочных и нужных населению мер, а также в том, что он, предвидя эти трагические события, заранее вывез из города дочь и жену, а остальных красовцев обрек на страдания. Никакие объяснения мэра не принимаются. Никакие его оправдания, что дочь перебралась в Москву давно, еще в мае, в связи с поступлением в институт, слышать никто не желает. Вспыхивает очередной митинг у здания мэрии, собравшиеся, примерно сто пятьдесят человек, требуют отставки «самозваного Комитета». Шум продолжается около четырех часов. Мэр, видимо, разобиженный, даже из окна не выглядывает. Зато вход в здание перегораживают бойцы ОМОНа, в своих черных доспехах похожие на марсианский десант.

И также не радуют новости из внешнего мира. Количество населенных пунктов, окруженных или соседствующих с Проталинами, уже уверенно переваливает за сотню. Интернет-канал «Текущий момент» неожиданно вывешивает «Больничную карту России»: территория страны, как чумой, испещрена на ней точками красной сыпи. Кое-где они, сливаясь, образовывают озера, кое-где набухшими ранами вклиниваются в окраины мегаполисов. Канал по распоряжению Надзорного комитета тут же блокируют, на учредителей за распространении ложной и панической информации накладывают очень приличный штраф, но скрины карты уже разлетаются по сетям. Замолчать тревожные факты не удается. Тем более что несколько ощутимых Проталин внезапно проступают даже в Москве, пока исключительно в новостройках, в отдаленных от центра, практически автономных районах, но примечательно то, что в одной из них «зависают» сразу двое известных писателей, непременных гостей радио, телевидения, всяких бестолковых круглых столов, лауреатов многих литературных премий, неутомимых говорунов. В связи с этим видеоблог «Боллитра», созданный «альтер-критиками» и стремительно набирающий популярность, замечает, что здесь должно быть что-то одно: либо неверна гипотеза о литературе, спасающей мир, то есть, в сущности, неверна знаменитая копенгагенская интерпретация, либо книги этих «лауреатов» не обладают никакими художественными достоинствами, а все позументы, коими они с ног до головы изукрашены, присуждены, как обычно, по сугубо карьерным, тусовочным соображениям.

Впрочем, новости просачиваются сюда, как сквозь влажный туман. И Москва, и весь мир пребывают сейчас совершенно в другом измерении. За миллионы и миллионы километров отсюда. А реальностью является этот жутковатый Красовск, постепенно мутнеющий, погружающийся в пучину небытия: мерцающие лиловые полосы в небе, шуршание тихой смерти в соцветиях борщевика, длинные неприятные тени, выползающие к вечеру из-под фасадов домов, - кажется, ступишь в такую и провалишься в нее с головой. Реальностью является тусклый свет фонарей, застойная тишина по ночам, прерываемая то выстрелами, то истеричным взвоем собак, бормочущие по радио гортанные нечеловеческие голоса...

А еще тревожной реальностью являются массивные, темно-оливковые «уазики», непрерывно шныряющие по городу: полковник Беляш, согласно Указу президента о расширении полномочий военного командования округов, осуществляет принудительную мобилизацию специалистов. Работает неумолимая механическая мясорубка - втягивает в жерло людей и, проворачивая их, выпускает безвольный армейский фарш.

В эту воронку неожиданно затягивает и Маревина. Когда он в очередной раз выходит от Лары, его задерживает патруль: лейтенант и двое рядовых в мешковатых комбинезонах.

- Андрей Петрович Маревин?

- Э... э... Он самый...

- Поедете с нами. Вас ждет военный комендант города, полковник Беляш.

- Что, прямо сейчас?

- Да, сейчас.

Возражать бесполезно, рядовые, каждый размером со шкаф, напирая, теснят его к открытой дверце машины.

Через десять минут он оказывается в кабинете полковника - в той же мэрии, только в левом, закрытом для граждан, чисто служебном ее крыле, где Беляш, пользуясь своими новыми полномочиями, вытребовал себе помещение. Не бог весть что: окно пыльное, еще не протертое, выходит во внутренний хозяйственный двор, как-то сумрачно, теневые пологи по углам, но над канцелярским столом уже висят два портрета, слева - Дзержинский, в гимнастерке, вполоборота, справа - нынешний президент, анфас, в костюме, при галстуке. Оба хмурые, государственно-озабоченные. Оба, как дулами револьверов, пронзительными зрачками выцеливают Маревина.

Под стать им и сегодняшний полковник Беляш - по-прежнему такой же костистый, весь высохший, болезненно-желтоватый, не человек, а выеденный, хоть и в мундире, рыбий скелет, острый, выпирающий подбородок, твердые скобки скул, глаза - бесцветные, обметанные крошкой бессонницы. И вместе с тем ощущается исходящая от него какая-то упертая сила. Как груз, ложится она на плечи, пригибая тело к земле. Маревин невольно сутулится. Он чувствует, неприятно, что ситуация коренным образом изменилась. Он более здесь не почетный гость, вокруг которого пританцовывают со сладенькими улыбочками, он - инструмент, извлеченный по надобности из пыльного закутка. А с инструментом можно не церемониться. И полковник Беляш без предисловий сухо извещает его, что с этой минут вы, гражданин Маревин, являетесь призванным на военную службу, в качестве рядового, особое «литературное» подразделение, сейчас вас перевезут в комплекс «Урал-один», комната в общежитии уже подготовлена, немедленно приступайте к выполнению своих обязанностей.

- На каком основании? - все-таки выдавливает из себя Маревин.

Голос у него - как писк комара.

Но - охрипшего, одеревеневшего от неожиданности.

- На основании Указа о мобилизации творческой интеллигенции, - поясняет полковник Беляш. - Дата, номер Указа вам требуется?

Это уже - с насмешкой.

- А если я откажусь?

Маревин сам не понимает, зачем он это сказал. Ведь ясно же, что все уже решено.

Никакое трепыхание не поможет.

Беляш, обдумывая ответ, почти тридцать секунд, а может быть, и целую минуту молчит, и от этого молчания в кабинете становится еще сумрачнее.

Словно наползла на солнце плотная туча.

Наконец губы его шевелятся:

- Не советую. Вы слышали, как зайца учат спички, так сказать, зажигать? В армии не служили? Упадешь - поднимем, не хочешь - заставим, опять не хочешь, ну - повторим... - Он чуть повышает голос. - Корзун, загляни!

Топая, как свинцовый, вваливается в кабинет человек, будто краб - шире, чем выше, с отставленными от тела клешнями полусогнутых рук.

Морда - в шершавых наростах.

- Вот этот. - кивает полковник Беляш.

- Ага!.. - Краб, скрипя продавливаемым паркетом, неторопливо обходит замершего на стуле Маревина. Цепко осматривает его, как плотник деревянную заготовку, из которой сейчас начнет что-то полезное вырубать.

Это уже не сумрак, это полная тьма.

Это страх, который горячим гноем заполняет сознание.

Маревин, как может, стискивает себя, чтобы не закричать.

Все равно звучит внутри мозга жалкая, мятущаяся мольба: не надо!..

И одновременно - искрой поверх всего: слишком богатая у меня фантазия...

Он боится, что повалится со стула лицом вперед.

В этот момент подпрыгивает от звонка телефон на столе полковника. Беляш берет трубку: да? Полковник Беляш!.. Слушает какое-то время и вдруг костяное лицо его как бы расслаивается на отдельности.

Кажется, что сейчас осыплется.

- Так точно, товарищ командующий! Будет исполнено...

Медленно опускает трубку - думает о чем-то, застыв. Явно переоценивает ситуацию, которая, видимо, коренным образом изменилась. Мельком, не поворачивая головы, приказывает Корзуну:

- Сядь!

Взвизгивает стул под неимоверной тяжестью тела.

И уже Маревину, совсем другим тоном:

- Я вас, Андрей Петрович, предупредил, дальше думайте сами...

О чем это он?

Маревин не понимает.

А полковник Беляш еле заметно кивает:

- Все, вы свободны. Идите. Но имейте в виду: наш разговор еще не окончен...

Он приходит в себя только на улице.

Кто-то берет его под руку.

Это - Леонид, физик, встрепанный, губы его беззвучно шевелятся.

Слова доходят не сразу:

- ...связался с Госкомитетом по Аномалии... Самоуправство... Срывается важный эксперимент...

Маревин со всхлипом втягивает в себя воздух.

Покалывает в онемевших легких. Целую вечность, пока спускался по лестнице, он не дышал.

Фактически умер.

Теперь воскресает.

Выныривает на поверхность из омута.

- А вам откуда стало известно?

- Позвонил... женский голос... незнакомый... сказал...

Ну да - это Лара. Конечно - Лара. Видела, как его заталкивают в машину.

Маревин понемногу начинает соображать.