Мэр по привычке, обретенной на совещаниях, барабанит пальцами по столу.

- Скажи, Леонид, я правильно понимаю, что творчество - это и есть Логос?

- Да, видимо, та же субстанция, хотя природа ее нам неясна. Творчество как бы подпитывает Логос своей энергией, подзаряжает его словно сотовый телефон, и тем самым противостоит инволюции, деградации мира, распаду материи, непредставимому слепому Ничто. И особенно - литературное творчество, которое в силу своей специфики стабилизирует нашу реальность...

Он секунду колеблется, но потом все-таки уточняет:

- Согласно копенгагенской интерпретации.

Мэр поворачивается к Маревину:

- Это так?

Тот пожимает плечами:

- Я не физик... Но вполне может быть...

Мэр смотрит на него - неподвижно, как на инопланетное существо.

Глаза навыкате.

Лицо багровеет.

Вздувшимися ручьями проступают под кожей ветвления артерий и вен.

- Так что же вы... что же ты... - он уже не говорит, а хрипит в каком-то инфразвуковом диапазоне. - Так что же ты тут расселся? Иди к себе и пиши!..

В конце XX века, когда квантовая механика, законы Ньютона и теория относительности Эйнштейна, соответствующие микромиру, макромиру и мегамиру, уже даже частично объединенные, нарисовали, как представлялось, целостную картину всеобъемлющего физического бытия, вдруг обнаружился удивительный факт: скорость расширения нашей Вселенной, а также скорость вращения дальних галактик «оказалась слишком большой, чтобы её можно было уравновесить гравитацией видимых звёзд». Непонятно было, с одной стороны, почему Вселенная ускоренно расширяется, а с другой, что удерживает внутри галактик миллиарды и миллиарды светил? «Почему они не разлетаются во все стороны, как камни, выпущенные из пращи?» Какая таинственная сила препятствует этому, сохраняя асимметричное «звездное равновесие»?

Попытки объяснить данный феномен, просто модернизируя уже существующие теории, оказались бесплодными, и тогда в космологию вошли представления о темной материи и темной энергии. Причем темная энергия, как предположительно стали считать, являясь «гравитацией с отрицательной величиной», расталкивает Вселенную, заставляя ее ускоренно расширяться, а темная материя, напротив, являясь источником уже «классической гравитации», удерживает звездные констелляции, не позволяя им разбегаться.

Таким образом архитектоника Вселенной оказывается сбалансированной.

Однако парадоксальность и даже научная иллюзорность этих чисто математических представлений заключалась в том, что реальная природа темной материи оставалась абсолютной загадкой. Она проявляла себя лишь в гравитационном взаимодействии с обычной материей и не обладала никакими другими традиционными физическими характеристиками. То есть она была принципиально ненаблюдаема, а потому порождала множество умозрительных спекуляций. Согласно одной гипотезе, темная материя должна была состоять из сверхмассивных частиц особой природы, но обнаружить такие частицы пока что не удалось. Согласно другой гипотезе, она, напротив, состояла из сверхлегких нейтральных частиц, получивших название «аксионы», которые громадной волной перемещаются по всему Космосу. Но и существование аксионов не было реально подтверждено. Согласно третьей гипотезе, темная материя была образована скоплениями тахионов - частиц, которые движутся быстрей скорости света, но при этом в обратном направлении по вектору времени - то есть из будущего в прошлое. Кстати контрамоция не противоречила законам квантовой механики - они как раз по времени являются инвариантными и допускают такую возможность. Причем масса тахиона, как предположил еще в 1904 году уже Арнольд Зоммерфельд, должна быть равна квадратному корню из минус единицы - «невозможному» математическому значению, которое в математике называется «мнимым». И наконец, согласно наиболее оригинальной гипотезе, темная материя представляет собой «втиснутую в Универсум» Вселенную, аналогичную нашей: с галактиками, звездными системами и планетами, на которых возможна жизнь, - это некий параллельный, инореальный мир, населенный, вполне вероятно, разумными существами.

Гипотез было не счесть - верный признак, что ни одна из них не является правильной. Что же касается уже темной энергии, то здесь даже безумных гипотез никто выдвигать не рискнул. Обсуждалось разве что вскользь высказанное соображение, что темная энергия может перетекать по множественным «червоточинам», тоже гипотетическим туннелям в ткани пространства-времени, и тем самым создавать эффект ускорения.

То есть сплошные загадки.

И это при том, что, согласно новейшим исследованиям, наша Вселенная лишь на 4% состоит из традиционной материи, а все остальное, 95% ее - это «темное вещество».

Впервые в научных преставлениях о Вселенной был обозначен фактор, не имеющий физических характеристик и тем не менее воздействующий на физику мира.

И теоретики, и экспериментаторы пребывали в растерянности.

Как быть?

Как изучать то, что никак и ничем не проявляет себя?

То, что и существует, и не существует одновременно?

То, что имеющимся научным инструментарием невозможно определить?

Никогда еще мысль науки не упиралась в такой странный тупик.

В действительности же ситуация была еще интересней.

В тумане неопределенности начали расплываться не только физические, но и гуманитарные основания мира - базовые константы его восприятия. Во второй половине XX века сформировалась философия постмодернизма, главной своей идеей провозгласившая тотальную деконструкцию, в том числе - всех онтологических первооснов: сначала - «смерть Бога», о чем писал еще Ницше, затем - «смерть автора», это уже Ролан Барт, и далее - «смерть человека», из суверенной личности превратившегося в ничтожный атом, бессмысленно мечущийся в сутолоке бытия. Произошла разборка моноцентричных моделей культуры (ценностных иерархий) и переход к полицентричному состоянию (гетерархиям), результатом чего явилась так называемая «ризома» - среда тотальной равнозначности, наглядно демонстрирующая, что все равно всему и ничто не имеет приоритета. Или, иными словами, что не существует единой «истины», зато есть множество равнозначных и самостоятельных «правд».

Собственно, это был естественный и закономерный процесс - глобальный вектор, начавший формироваться еще с древних времен.

Схематично его можно представить так.

Сначала - Пустота или «Ничто», затем - Дао или «Нечто», то есть сущность, даже в принципе неопределимая, далее - Хаос, «чистая жизненность», энтелехия (по Аристотелю), следующий этап - Космос, динамичное структурное бытие, жизнь, обретшая конкретные формы, потом - Хтонос, это уже структурность, лишенная жизненности, вследствие чего она превращается в симулякр, и наконец - Ризома, вырожденное бытие, полный распад (та самая тотальная постмодернистская деконструкция), реальность, утратившая не только жизненность, но и способность к какому-либо развитию.

А технологической поддержкой ризомы ныне является Сеть, образовавшаяся после компьютерной революции, где любое смысловое высказывание мгновенно тонет в какофонии бессмысленных воплей и комментариев.

Причем не следует путать Ризому с Хаосом. Хаос - это непрерывный источник витальности, он порождает множество виртуальных «фигур», множество бытийных конфигураций, часть которых вполне может утвердиться в реальности. А Ризома никаких конфигураций не создает, напротив, она поглощает любую содержательную структуру, преобразуя ее в набор случайных фрагментов, никак не связанных между собой.

Итак, современный мир превратился в Ризому.

Он стал болотом, где невозможен никакой иерархический смысл.

Никто не знает, как это болото преодолеть.

Никто не знает, как его замостить - нет соответствующего материала.

Мы бредем неизвестно куда по чавкающей трясине.

А теперь в этом болоте начали появляться Проталины.

Иди к себе и пиши!

Ах, если бы все было так просто. Если бы можно было усесться за письменный стол, включить компьютер, положить напряженные пальцы на клавиатуру и чтобы текст непроизвольно потек на бледный экран, заполняя его персонажами, красками, звуками, неожиданными подробностями, разворачивая действие, которое прорастало бы само из себя.

Маревин предпринимает еще одну отчаянную попытку. Ровно неделю, от среды до среды, он, практически не поднимаясь, лежит на тахте, то уткнувшись лицом в подушку, погруженный в сумерки подсознания, где, как в аквариуме, тенями экзотических рыб плавают расплывчатые пятна идей, то, наоборот, опрокидывается навзничь, сцепив на груди пальцы рук, прищурясь, взглядом куда-то за потолок, в сферы неясных предчувствий и озарений. Иногда, правда, он вскакивает и в полуобморочном состоянии шатается по квартире, натыкаясь на выступы и углы, которые вылезают непонятно откуда. Включает свет в ванной. Смотрит в зеркало на свое анемичное отражение, готовое раствориться в потустороннем безмолвии Зазеркалья. Опять протирает лицо холодной водой. Щиплет до боли мочки ушей, стучит друг о друга сжатыми кулаками. Все это напрасно. В голове - мутный хаос, который не складывается ни во что упорядоченное. Идеи наслаиваются и слипаются. Слова и фразы, отдельно от них, пляшут, будто ошалевшая мошкара вокруг лампы. Не хватает какой-то сцепки, чтобы выстроилась осмысленная картинка, какого-то толчка, какой-то оживляющей встряски. Нет голубой ноты. Нет даже эха того, как «гости съезжались на дачу». Призраком без плоти, без памяти бродит он по некрополю замыслов - некоторые из их уже лет десять ждут воплощения. Ни одна из заготовок, имеющихся в его архиве, не оживает, ни один из набросков, казавшихся когда-то заманчивыми, не желает разворачиваться в связное повествование.

В воскресенье, на пятый день, совершенно измучившись, он даже начинает подумывать: не напиться ли ему до поросячьего опупения - перемешать мозги столовой ложкой, чтобы потом мысли и чувства, осев, образовали совершенно новый узор. В конце концов Фолкнер пил, как безумная лошадь, и ничего - написал девятнадцать романов. То же самое - Хемингуэй и Куприн. А Маргарет Митчел, которая «унесенная ветром», по слухам, непрерывно пребывала в таком «приподнятом» состоянии. Правда, ей повезло: имелся грамотный муж, который, редактируя тексты, превращал хаос в стройный сюжет. В общем, это еще вопрос - кто создал Великий Американский Роман. И точно так же редакторы вынимали фрагменты из безудержного потока сознания - без абзацев, без точек, без запятых, - который, барабаня по клавишам печатной машинки, день за днем извергал Томас Вулф, а потом монтировали из них его знаменитые книги. Грэм Грин, Хью Оден, Айн Рэнд сидели на бензедрине. Оден с тому же употреблял еще и амфетамин. Как, кстати, и Жан-Поль Сартр, наворачивая свои философские экзерсисы, которые нормальному человеку невозможно читать. Бальзак за ночь сумасшедшей работы выпивал пятьдесят чашек кофе, а в дополнение - кофейные зерна жевал, так что с губ стекала коричневая слюна. Шиллер нюхал гнилые яблоки, которые держал в ящике письменного стола. Сименон перед как сесть за пишущую машинку, слушал определенную мелодию на проигрывателе. Трумэн Капоте заправлялся хересом и мартини. Каждый встряхивался, как мог, чтобы воспарить в горние выси. Самоубийственное горение - невысокая плата за необыкновенный словесный узор. Казалось бы - вот, но Маревин знает, что ему это не подойдет. Наркотиками он, упаси бог, не баловался, хватило ума понять, что с этой лестницы потом будет не соскочить, но и кофе, и алкоголь пробовал в чудовищных дозах. И - ничего. То самое туповатое «вгладь ничего-с...» Утром, на трезвую голову, обнаруживал на бумаге именно поросячий, вкривь и вкось, бред, из которого изредка удавалось извлечь две-три пристойные фразы. Нет, химическое трансцендирование не для него. Ему ближе Флобер: «Веди упорядоченную жизнь, как буржуа, и ты сможешь быть неистовым и оригинальным в своем творчестве».

Но и флоберовская рекомендация не помогает. Он и так уже много лет придерживается жестких дисциплинарных ограничений. Пять часов по утрам - священное время прозы: никаких новостей, истерикой своей засоряющих мозг, никакого серфинга по сетям, из которого выныриваешь, как из омута, с гудящей башкой. Телефоны он, естественно, отключает - и сотовый, испускающий вкрадчивое кошачье мяуканье, и местный, стационарный, на столике в кабинете, который иначе каждые пятнадцать минут выбрасывает из себя панический вопль: то интервью у него просят на телевидении, то приглашают на какие-то малопонятные мероприятия. Особенно неистовствует Марьяна - двадцать шесть вызовов за день плюс десяток, судя по оглавлению, текстовых сообщений. Дикий темперамент у девушки! Ничего этого Маревин, конечно, не открывает. Да провались к черту эти бессмысленные интервью! Да провались туда же все эти унылые, как под копирку, бесчисленные литературные мероприятия! Разговаривать ему ни с кем ни о чем не хочется. Глушь безмолвия - единственное, в чем он сейчас может существовать. И потому вечером третьего дня, когда раздается знакомый, коротенький, осторожный дверной звонок, он решительно отворяет дверь и, не дав Дарине слова сказать, произносит:

- Извини, сегодня беседы не будет.

Даже в сумерках лестничной галереи, чувствуется, как вспыхивает ее лицо:

- Я - не для этого... Просто... мне кое-что... необходимо согласовать...

И далее сдавленным от обиды голосом сообщает, что сейчас они в театре «Гвадалквивир» репетирует пьесу по его повести, «Наука расставаний», Эжен Артурович говорит, что он вам звонил... Там надо кое-что изменить, приспособить для сцены, вот, я пришла посоветоваться...

От волнения она даже переходит на «вы».

Переступает с ноги на ногу.

Танец смущения.

Маревин удивлен:

- А ты тут при чем?

Лицо Дарины вспыхивает еще сильнее.

В голосе - слезный надрыв:

- Я отвечаю за инсценировку.

- Ну - поздравляю...

Ясно, что это была инициатива самой Дарины. Так вот почему обратился к нему Смолокур. Наверное, обрушилась на него, как тайфун.