Выручает его телефонный звонок.

- Да!.. Что?.. Здравствуйте!.. Извините, не понимаю, вы это о чем?

Наконец соображает, что звонит Эжен Смолокур, режиссер из театра, одуванчик, вертлявый такой. Они хотели бы инсценировать его повесть.

- «Науку расставаний»? Да ради бога, - отвечает Маревин. - Да пожалуйста. Но должен честно предупредить, что это не лучшая моя вещь.

Неосторожное замечание. Поскольку на него сразу же обрушивается горячечный монолог: и как его, Смолокура, до глубины души потряс этот текст, и сколько там смыслов, эмоций, скрытых когнитивных слоев, и как восторженно приняла его вся их труппа, и какой, вы только представьте, там можно сделать изумительный антураж - никаких вещественных декораций, просто на стенах-экранах черно-белые фотографии Петербурга, такая камерная феерия, метафора современности: мы живем в искаженной реальности...

- Да-да, я понял, - прерывает его Маревин. - Ну что ж... Желаю успеха.

Мэр, уловивший суть разговора, покачивает тяжелой башкой:

- Опять денег будет просить. Марафон провалил, теперь задумал спектакль. И ведь не откажешь ему... учитывая ситуацию... Ах, да не в деньгах тут дело! Я бы все деньги отдал, и бюджетные, и даже свои, и пост мэра в придачу, лишь бы это остановить. Вон - посмотрите.

Он кивает на длинные, метра три высотой, хлысты странных тяжеловесных цветов, нетерпеливо, будто живые, подрагивающих зонтичными соцветиями. Они мертвенно-белесого цвета, впечатление неприятное.

- Что это?

- Борщевик Сосновского, - поясняет Терентий Иванович. - Или «месть Сталина», еще так его называют. Вывели в свое время такую кормовую фигню, целыми полями высаживали. А потом выяснилось, что молоко у коров от него горчит. Ну и превратился в сорняк. Теперь вот у нас вдруг проклюнулся, растет - сантиметров по десять в день, кое-где уже целые джунгли. Имейте в виду: ядовитый, трогать не рекомендуется. Пожалуйста - вот нам еще, будто мало, напасть. Да пусть хоть по десять спектаклей ставят! Да пусть хоть по двадцать, да ради бога, пожалуйста! Да пусть хоть сальто-мортале делают на ушах!..

Машина поворачивает на улицу явно производственного района, вдоль которой тянется унылый бетонный забор, и тормозит у невзрачного одноэтажного здания из серого кирпича. Дверь в здании просела, обшарпанная, пыльные окна забраны железной решеткой. Судя по виду, какая-то среднего ранга контора. Внутри однако чистый линолеум, вполне опрятные стены, и комната, куда они следуют, полностью оборудована для работы: компьютер, факс, принтер, громоздящиеся на столе, далее - вычурный, с круглым экранчиком агрегат, на трех панелях которого перемигиваются разноцветные огоньки, а рядом с ним - рация, по всей видимости, военная, с длинной антенной-штырем. И еще у окна - телескоп, раздвижной, с надраенным медным тубусом, с зубчатым поворотным кольцом на боку, исключительно для понта, конечно, что-то из позапрошлого века.

Нет, оказывается, не для понта: от телескопа навстречу им поднимается физик. Он сегодня в белом халате и потому гораздо больше похож на исследователя.

Делает приглашающий жест:

- Прошу, прошу...

- А мы тут с гостинцем, - говорит мэр, Терентий Иванович. -Извлекает из портфеля бутылку - плоскую, треугольником, но широкую с длинным и тонким горлышком. Оттуда же возникают три пузатые рюмки, морщинистая палка салями, пакетик каких-то продолговатых орешков.

- Не рановато ли? - неуверенно спрашивает Маревин. - Еще двенадцати нет.

- Так по чуть-чуть. Снять напряжение. - Терентий Иванович сжимает рюмку, утонувшую в широкой ладони. - Ну! Чтобы не задело и пронесло!.. - Вкусно крякает, усаживается на тяжело скрипнувший стул. - Давай, Леонид, чем порадуешь? Что там у тебя? Ну - не томи, не томи!..

- В общем так, - говорит Леонид, отламывая от салями кусок. Весь профессорский лоск с него куда-то съезжает. - Появилась статья в британском «Астрономическом обозрении». Собственно, не статья, предварительное сообщение: Дэниель Крид, Шон Макгрегор, кто-то еще... По их данным, резко снизилась светимость двух сотен звезд, происходит вырождение спектров и яркости, пары других параметров, и еще около сотни объектов пропали, словно их не было никогда. Говоря проще, дело не в нашем Красовске, идет колоссальный, по масштабам - вселенский процесс, Проталины на Земле - ничтожная его часть...

- Ого! И что это значит для нас?

Недрогнувшей рукой физик разливает еще на один заход.

- А это значит капец, - сообщает он хладнокровно. - Деградация универсума, кауза финалис, как выразился один из отцов квантовой физики.

Мэр поднимает обе ладони.

- Знаешь что, Леонид. Я тебя умоляю: давай простыми словами!

Физик, не дожидаясь общего тоста, опрокидывает в себя коньяк, коротко выдыхает, морщится, с усилием прожевывает твердую колбасу.

- Две тысячи лет назад Луций Сенека, древнеримский философ, сказал: ничто не вечно, все, что имело начало, имеет конец. А потом это же самое повторил уже наш, российский философ, Лев Шестов: все, что рождается - должно умереть, таков непреложный закон бытия. И о том же говорят современные космологические концепты: наша Вселенная, сколь бы велика она ни была, имеет определенные временные границы. Вот с чем мы, скорее всего, столкнулись - с пределом нашего бытия. Причем данный предел - это я уже своими словами - представляет собой не остывание звезд, не энтропийную смерть, не схлопывание вселенского мироздания, не выворачивание его наизнанку - такие гипотезы, естественно, выдвигались, - но деградацию вещественности, распад материи, превращение Универсума даже не в разреженный газ рассеянных в пространстве элементарных частиц, а в истинное Ничто, возвращение к первичному небытию.

Мэр откидывается на стуле и отдувается, как паровоз, сбрасывающий из котлов избыточное давление.

Морщит лоб:

- Леонид, я ведь и в самом деле человек очень простой. Я хозяйственник. У меня - транспорт, строительство, водопровод... Вон - трубы лопнули, просел асфальт на проспекте Энгельса... Я этих ваших... универсумов... не понимаю. Ты мне лучше скажи, что делать?

«Делать-то что?» - спрашивал на днях начальник полиции Бураков.

Добавляя при этом «ядрена вошь».

- А ничего, - спокойно говорит Леонид, в отличие от него ни слова не добавляя.

- Ничего?!

- А что мы можем сделать против Метагалактического процесса? Тут не нажмешь на тормоз, чтобы остановиться. И подушки безопасности у нас нет. И из машины, распахнув дверцу, тоже не выскочишь...

Мэр отчетливо постукивает костяшками кулака по столу.

- Тогда скажи, чем вы занимаетесь там, в ваших университетах? Бошки вон отрастили какие... Учили вас, учили на народные деньги!.. Степени всякие вам присваивали, и что?..

Физик, в свою очередь, вскидывает ладони:

- Терентий Иванович! Вот этого, прошу вас, не надо.

- Чего не надо?

- Не надо политической демагогии! - Жестом он прерывает мэра, который пытается сказать что-то еще. - Ну ладно, ладно... Есть тут одна заковыка. Проталины, как уже установлено, чаще образуются в безлюдных местах, чем около человеческих поселений. Разница довольно существенная. В мегаполисах, например, их практически нет. Причем в безлюдье они образуют сплошное покрытие, расширяются равномерно, во все стороны, как на промокашке капля чернил, а возле поселений возникают почему-то кольцевые и полукольцевые структуры: наращивание площади идет в основном в длину. «Кольца», конечно, тоже в итоге схлопываются, но, как мы знаем, не сразу и далеко не всегда. Эксперты постепенно склоняются к мысли, что здесь действительно присутствует некий фактор, связанный именно с человеком, - фактор, который влияет на них.

- И что? - спрашивает мэр.

- Прошу прощения, речь идет о той же копенгагенской интерпретации.

- Простыми словами!..

У мэра уже не голос - тигриный рев.

- Куда уж проще!.. Терентий Иванович, я вас прошу!.. Объясняю на пальцах: мир существует, поскольку мы его наблюдаем. Неужели не слышали? Журналисты об этом долбили стопитсот раз...

Маревин напоминает:

- Мы тоже только что говорили об этом.

Мэр, подумав, кивает:

- Ну, предположим.

- И вот тут возникает интересный вопрос. Правда, чисто эвентуальный и тем не менее...

- Леонид! Я тебя предупреждаю в последний раз!

- Эвентуальный - значит предполагаемый, -   быстро говорит Леонид. - А вопрос следующий: как это происходило в тот ранний период, когда сознательного наблюдения еще не было? Что порождало в материи свойство самоорганизации? Почему из элементарных частиц вдруг возникли устойчивые атомы и молекулы? Почему из них образовались первые химические соединения? С какой стати сформировали они белковые и генетические структуры? Каким образом из мутного протобульона, из смеси черт знает чего, возникли живые клетки с четкими мембранами и органеллами? Никаким наблюдением мира это не объяснить. Потому, повторяю, что в тот период - а длился он миллиарды лет - никакого наблюдателя не было вообще. Говоря проще, что заставляет материю развиваться? Что неуклонно подталкивает ее вверх, ступенька за ступенькой по лестнице эволюции? Что наконец поднимает ее до разума, до субъектности, способной наблюдать и это наблюдение осознавать?

Маревин иронически говорит:

- Если вы, Леонид, о Творце, то есть о Боге, то в этих координатах можно объяснить все что угодно.

Физик поднимает кверху указательный палец.

- Вот! Андрей Петрович! Вы почти в точку попали. Да, действительно, речь идет о Творце, но, разумеется, не о Боге, предвечном и всемогущем, намерений которого нам не понять. Речь тут о Логосе. На мой взгляд, Фиц Зоммерфельд предложил очень удачный термин. Но о Логосе, не как об ипостаси божественности, не как о Духе Святом, что, по сути, есть тот же Бог, а как о реально существующем факторе эволюции. Вы, надеюсь, слышали про концепцию космогенеза Ли Смолина? Пресса тоже писала о ней раз стопитсот...

Мэр берет бутылку за тонкое горло и приподнимает ее над столом:

- Логос... шмогос... Смолин... Шмолин какой-то... Леонид, учти, если ты еще раз что-нибудь такое произнесешь, я тебе вот этой штукой - по голове...

А ведь это игра, неожиданно понимает Маревин. Они друзья, нет, точнее - они союзники. Но союз этот против кого? Впрочем, тоже понятно - против полковника Беляша. И сейчас они аккуратно втягивают в этот союз и меня.

Он говорит:

- Это идея естественного космологического отбора: образование новых Вселенных из черных дыр, как бы выворачивающихся наизнанку, причем часть дочерних Вселенных имеет антропную конфигурацию, в них зарождается жизнь, а часть так и остаются пустыми.

Леонид кивает:

- Все верно. Хорошо сформулировали. Вот, Терентий Иванович, гляньте, сразу чувствуется - образованный человек... Причем, пустые, как вы их назвали, Вселенные деградируют - в соответствие со вторым началом термодинамики, их пожирает неумолимая энтропия, они растворяются в ней, бесследно, уходят в Ничто, а в антропных конфигурациях зарождается жизнь, начинается негэнтропийный процесс, разворачивая - это свойство всех сложных систем - безудержную экспансию, заполняя собой сначала всю Землю, что мы наблюдаем сейчас, а в перспективе - Солнечную систему, Галактику и наконец всю Вселенную...

- Ноосфера Вернадского, Сверхразум, о котором писал Тейяр де Шарден, - продолжает Маревин, показывая, что он не совсем уж тупой.

- Именно так! - восклицает, повернувшись к нему, Леонид. - Причем, синтезируя эти концепты, что на основе копенгагенской интерпретации и осуществил все тот же Фиц Зоммерфельд, можно предполагать, что Сверхразум, возникнув и осознав свое космическое одиночество, уткнувшись в пределы, за которые ему физически выйти нельзя, начинает способствовать возникновению антропных Вселенных, воздействуя каким-то образом на трансформацию черных дыр, то есть конфигурируя сам Большой взрыв. Вот это воздействие и есть Логос. Он превращает хаос Большого взрыва в структурно-функциональный Космос, он упорядочивает динамику Галактик, звезд и планет, он представляет собой движитель самоорганизации, результатом которой являются жизнь, разум и сам человек. - Леонид прикладывает указательные пальцы к вискам. - Но здесь следует понимать один важный момент. Логос - это не постоянное и неизменное излучение, это импульс, длительный, сильный, и все же подверженный размыванию той же самой безжалостной энтропией. Он ограничен, со временем он начинает ослабевать. И если разум не успевает его подхватить, если не успевает взять всю Вселенную под контроль, она тоже начинает деградировать, погружаясь в небытие, что мы и наблюдаем сейчас.

Леонид останавливается:

- Андрей Петрович, вы хотите что-то сказать?

- Да... - медленно произносит Маревин. - Мне кажется, что здесь присутствует противоречие. Вселенная однородна: существует множество звезд, подобных нашему Солнцу, множество планет, подобных нашей Земле. Логос пронизывает ее всю - значит, жизнь должна была зародиться во множестве мест...

Физик кивает - он подобного возражения ожидал.

- Я вас понимаю. Но учитывать следует еще и тот факт, что жизнь возникает все таки не везде и далеко не всегда. Вы о «Поясе Златовраски» слышали?  Об узком пространственно-временном коридоре, где только и наличествуют трансформации звездного условия для абиотического химизма в закономерный планетарный биологизм. Одно это уже сильно ограничивает жизнеобразующий ареал. Кстати, отсюда следствие: все иные цивилизации, если, конечно, они существуют, возникли практически одновременно с земной и находятся сейчас примерно на той же стадии технологического развития. У них примерно те же проблемы. И вообще жизнь - субстанция хрупкая. А если глобальная эпидемия, приведшая к вымиранию разумных существ? А если гигантское вулканическое извержение, которые на Земле происходили не раз? А если упадет невообразимых размеров метеорит? Шестьдесят шесть миллионов лет назад, в конце мезозоя, из-за падения такого метеорита вымерли динозавры. Но пыльно-огненным смерчем могла бы быть сметена и вся жизнь на Земле. И любопытно вот еще что: а если бы динозавры не вымерли? Появился бы тогда хомо сапиенс, тотально доминирующий сейчас биологический вид, или по земле до сих пор бродили бы, пережевывая траву и листья, всякие диплодоки и стегоцефалы? И разум начали бы обретать именно динозавры: хватательные конечности, наподобие рук, у них уже появились. Вот от каких случайностей все зависело... Нет, хотим мы этого или не хотим, а следует признать, пусть тревожный, но факт. Мы во Вселенной, скорее всего, одни. И рассчитывать мы можем лишь на себя. На свой разум, на свой творческий потенциал, который представляет собой кульминацию разума. Нам передана своеобразная эстафета жизни. У нас в руках находится судьба всей нашей Вселенной. От нас зависит - умрет она или будет существовать. Или вот, если хотите, интересная аналогия, сформулированная, между прочим, Иоахимом Флорским почти тысячу лет назад. Бог-отец, Иегова, даровал нам Ветхий завет, правила, по которым следует жить. Бог-Сын, Иисус Христос, даровал нам Новый завет, тоже правила, но уже обновленные, соответствующие новому цивилизационному бытию И теперь Логос, метафорически - Дух Святой, дарует нам Третий Завет, пока еще чисто словесный, не оформленный, к счастью, в догматический церковный канон. Причем этот Третий Завет, судя по всему, будет последним. Видите, догадки о нашем предназначении вспыхивали уже тогда.