Впрочем, эту сенсацию уже вытесняет следующая: ночью из своего дома в Любеке похищен был Дюнтер Брасс, известнейший немецкий прозаик, нобелевский лауреат, набуровивший когда-то шумный роман тоже про мальчика, который, правда, не беседует с ангелами хрен знает о чем, а непрерывно, изо всех сил лупит в игрушечный жестяной барабан. Дескать, пробуждает таким образом сознание бюргеров. Роман, говоря откровенно, скучнейший, Маревин дважды пытался его осилить, не смог. Похитители уже заявили, что никакого вреда они классику немецкой литературы не причинят, просто он, находясь в условиях изоляции, должен будет написать еще один гениальный роман. Журналисты наперебой вспоминают «Мизери» Стивена Кинга (тоже - скучновато, для бюргеров) и гадают, будут ли отрезать Брассу пальцы, чтобы стимулировать его творческие усилия?.. Ну и конечно, оглушительными петардами бабахают вокруг различные конспирологические самоделки. Австрийская «Битте» опубликовала список двенадцати известных европейских писателей, таинственно исчезнувших за последние месяцы. Связаться с ними никакими способами не удается, никто, даже близкие родственники, понятия не имеет, где они пребывают. Обозреватель «Битте» предполагает, что с этими авторами заключены секретные правительственные соглашения: находясь в стратегически важных пунктах и прикрытые колпаками спецслужб, они безостановочно, днем и ночью, буровят «шедевры», долженствующие вдохнуть жизнь в умирающую реальность. В связи с этим депутат Государственной Думы РФ Мирон Дулдыгин предлагает присвоить лучшим российским писателям статус национального достояния: обеспечить их безопасность, создать все условия для творческой деятельности.

Зубодробительная идея.

Можно себе представить, какая начнется вокруг этого статуса дикая кутерьма. Как забегает, засуетится с масляной улыбочкой Паша Лемехов, как бочком-бочком, втягивая живот, осторожненько начнет протискиваться туда Виталя Бобков, как, подняв черепашью голову, прошествует в первый ряд Залепович, как жалобно запищит Санюля Мурсанов: и меня... возьмите, пожалуйста... и меня!..

Кстати, насчет Бобкова.

Интернет работает все хуже и хуже, но сейчас, кажется, ничего: в почте выскакивает еще вчерашнее сообщение. Тот же Владик из той же неблагословенной «Астреи» уже не звонит, а кратенько пишет, что роман Маревина, который был вроде бы поставлен на август, теперь передвинули, ё-ка-лэ-мэ-нэ, на декабрь, а может быть, суховато уведомляет Владик (все же хрен он моржовый), и на первый квартал следующего года: сначала будем печатать восемь томов Собрания сочинений Виталия Григорьевича Бобкова, на это получен грант министерства культуры, ничего не поделаешь, извини!..

У Маревина обрывается сердце.

Ведь, черт побери, он же написал очень приличный роман. Не шедевр, не замахивался на такое, не выдающееся произведение современной литературы, но, честное слово, очень, очень приличный. Ведь, черт побери, действительно написал! И вот на тебе, получи: немедленно вылез Виталя Бобков и тушей своей запечатал единственную отдушину. Понятно, кому ж давать государственный грант как не бессменному и верноподданному руководителю крупнейшей писательской организации?

Вдогонку всплывает воспоминание. Лет семь-восемь назад, после очередного отчетно-перевыборного собрания в Союзе писателей, куда Маревин, разумеется, не пошел, он вдруг ни с того ни с сего провел любопытный эксперимент: как бы невзначай, мельком, не напрягаясь, поспрашивал у знакомых авторов, человек сорок тогда опросил, а что, собственно, написал наш многократно заслуженный Виталий Бобков? И ожидаемый результат: никто ничего толком вспомнить не смог - ни единой книги, хотя Виталя бубырит их каждый год, ни одного романа, хотя половина из них получила какие-то премии. Кое-кто неуверенно отвечал, что несколько ранних рассказов у него вроде бы были вполне. Ну да, наверное, были, Маревин их даже не открывал. А далее, после этих своих первых рассказов, Виталя как-то сразу же, глазом не успели моргнуть, стал секретарем писательской организации, затем через пару лет - ее председателем, одновременно вошел в общероссийское большое правление, и вот, представьте себе, сидит в этом кресле, задницей врос, охренеть можно, аж двадцать пять лет. Выжал из него все, что мог, вплоть до ордена «За заслуги перед Отечеством четвертой степени», вплоть до Государственной премии по литературе. Каждые четыре года его аккуратно переизбирают. И каждый раз Маревин, случайно узнав об этом, искренне изумляется: ну с чего, скажите мне, растолкуйте, это с чего? Ведь, казалось бы, весь наш Виталя - как на ладони, если видит где-то что-нибудь подходящее - берет и без шума кладет в карман. А когда ему говорят: Виталий Григорьевич, это не ваше, отвечает: да? а я и не знал... - поворачивается и спокойно уходит. Этакий голубоглазый Альхен из «Двенадцати стульев». Правда, Альхен при этом все же смущался, тырил и краснел от стыда, а Виталя наш, многократно заслуженный, как смущаются и краснеют уже давно позабыл. И все равно регулярно переизбирают. Лозунг нынешней эпохи - стабильность: не надо нам лучше, лишь бы хуже не стало, а потому - никаких перемен.

Наконец около трех Маревин все же ложится, голова тупая, он, сомкнув веки, проваливается в мутное забытье: то ли спит, то ему грезится, что он спит, волны полусна-полуяви накатываются одна за другой. Комната мучительно расплывается, потолок кренится, как при качке на корабле, влажная простыня плотным саваном наматывается на тело... Из страданий его вырывает телефонный звонок - это мэр, у него к Маревину какое-то неотложное дело. Оказывается, что уже начало одиннадцатого, пыльные солнечные лучи пронизывают квартиру насквозь. Заваривая кофе покрепче, Маревин то и дело прикрывает глаза.

Зато мэр, в отличие от него, энергичен и бодр. От лица администрации города он приносит «глубочайшие извинения за безобразный хулиганский эксцесс, произошедший сегодня ночью».

- Поверьте, он не характеризует отношение к вам наших граждан. Прискорбный, но единичный случай... какой-то урод... Не сомневайтесь, мы эти ксенофобские выпады пресечем. Так сказать, по всей строгости и законности... - Приказывает Фаине, которую привез с собой. - Вызовите мастера, пусть вставит стекло. И чтобы немедленно, никаких отговорок, да!.. И пусть надпись... там... с улицы... тоже закрасит. Черт знает что!.. Андрей Петрович, - это уже к Маревину. - Простите за вторжение, время найдется? Хочу пригласить вас тут... в одно место, неподалеку. Есть разговор...

Однако бодрость мэр, как выясняется, только изображает. В машине же, без свидетелей, он отдувается, оседает всем телом, оглядывая пустынную, как при чуме, уличную глухоту: вязы, кусты боярышника, особнячки, погруженные в лиственное безмолвие.

Ни шороха, ни шевеления.

В окнах эркеров - тот же неподвижный солнечный блеск.

- Сбежали, крысы... Наш, так сказать, местный бомонд... Половину администрации будто корова слизнула. А те, что еще остались, тоже - зырк, зырк - смотрят по сторонам... Референта моего, Валентина, помните, он вас встречал? Ну вот, исчез Валентин, позавчера, без звука, в воздухе растворился, оставил на столе заявление - по собственному желанию. А ведь - семь лет вместе, как верный пес на меня смотрел, хвостом повиливал, вот уж не ожидал...

Он не говорит, а как кислятину цедит скупые слова. Оказывается, Комитет, который образовался на днях, только называется Комитетом, на деле это просто фикция, все решения там принимает полковник Беляш, он, мэр, присутствует исключительно для драпировки... Население из города по-прежнему уезжает, сами видите, никакими силами не удержать... Беляшу начихать, если Красовск схлопнется... Вообще подготавливается указ о гражданской мобилизации: все специалисты и квалифицированные рабочие будут объявлены военнообязанными, тогда Беляш просто прикажет вывезти их на Могутку, уже потихоньку вывозит группами по пять-шесть человек...

Машина поворачивает в стиснутый заборами переулок. Шаркают по крыше корявые ветви яблонь.

- Объедем тут, - коротко объясняет мэр, - а то по Ленинскому проспекту сейчас - крестный ход. - Он вдруг усмехается. - Извините за выражение.

Маревин удивлен:

- А разве вам как мэру не положено шествовать, так сказать, в первых рядах?

Мэр морщится:

- Да бросьте вы... Сейчас не до политических игр. Помните, что Черчилль сказал о разнице между государственным деятелем и политиком? Государственный деятель думает о будущем своей страны, а политик - только о следующих выборах.

- Вот Черчилля после войны и вынесли на руках.

Терентий Иванович щурится:

- Ну не переизберут, подумаешь. Жалко будет, жалко, не скрою, ведь столько сюда вложено сил. Вон, посмотрите на тот дом справа - я там родился. И отец мой там жил, и дед, и прадед, двести лет дом стоит. Я там на задворках с приятелями играл. А протока вон та, почти речка, называлась раньше Кошачья Моча. Не смейтесь, даже на карте города так была обозначена. А теперь переименовали в Светлый ручей, не поверите, но даже воду из него можно пить. А парк наш имени Сергея Павловича Королева видели: клумбы, дорожки асфальтовые, аттракционы? Игровой городок для детей? Еще лет пятнадцать назад там было Козье болото, после дождей ноги вязли по щиколотку... И это все - черту под хвост?.. - Он шумно вздыхает. - Можете иронически улыбаться, но есть сведения, есть документы, что я - потомок тех самых Демидовых. Из крепостных, из приписанных; баловались с девками хозяева Уральской земли. Конечно, у нас таких потомков треть города, и все же чувствую - да, да, оно так и есть... - Еще один шумный вздох. - А вот откровенно скажите, Андрей Петрович, вы сами верите в эту, драть ее кочерыжкой, копенгагенскую интерпретацию? Что литература, значит, может остановить эту... хренову пробендень?

Маревин неопределенно пожимает плечами:

- Зафиксированы впечатляющие совпадения.

- Да-да, я про мальчика из Португалии сегодня читал. Но ведь и провалов, извините, тоже хватает. Вот как с этим французом, уже не помню фамилию...

- Маэльдук, может быть?

- Точно! Помнится, что на «дук»...

- Ну - тут весь вопрос: а есть ли у Маэльдука литературный талант?

Терентий Иванович немного сбавляет скорость.

- Тогда скажите, а как реально определить, есть он у писателя или нет? Это книга хорошая или плохая? Помните, Леонид, физик наш, кстати мы сейчас едем к нему, упоминал... эту... как ее там... мензурку...

- Мензуру Зоили.

- Ее ведь не существует. И как тогда?

- Никак, - сдержанно отвечает Маревин. - В искусстве формальных критериев, в отличии от физики, нет. Литература - это не научное, а гуманитарное знание, оно аналитическим определениям в принципе не поддается. Здесь возможно только экспертное мнение.

- А кто эксперты? Я имею в виду - судьи-то кто?

- В основном - квалифицированные читатели и профессионалы. Те, кто много и постоянно читает, и не муру всякую фэнтезийную, не про драконов, не про героических попаданцев в Советский Союз, не про возвышенную до хрена и больше любовь, а классику, российскую и мировую, устоявшийся литературный канон.

Мэр, не соглашаясь, покачивает головой:

- Так ведь вкусы у всех разные.

Маревин аж передергивается, словно дунуло из окна машины чем-то гнилым.

До чего же навяз в зубах этот якобы убийственный аргумент.

- Нет, это миф, - говорит он холодновато. - У большинства, у преобладающего большинства никакого вкуса не имеется вообще. Народный вкус - это отсутствие вкуса. Там вкуса в принципе не существует, есть лишь определенные предпочтения. Одному нравится, как он, отождествляя себя с героем, без особых проблем рубит в сечку своих врагов, другой - как она, вся из себя такая, вдруг обретает магические способности и вместе с ними опять-таки до хрена возвышенную любовь... Не путайте литературный вкус с музыкальным, тот дается с рождения, это анатомическая особенность, так устроены у человека барабанные перепонки, главное - его можно проверить, взяв камертон. А с литературным вкусом отнюдь не рождаются - его следует ставить, его следует развивать. Помните, на выступлении в Клубе, вы же присутствовали, я говорил про пятьсот книг, которые надо прочесть? Имейте в виду, их действительно надо прочесть... А что касается квалифицированной аудитории, тех, кто уже не один раз все это прочел, то - да, вы правы: расхождения есть, но общего, как ни странно, гораздо больше, процентов девяносто, я думаю, и потому время расставляет всех по своим местам, не сразу и не всегда справедливо, но расставляет... Конечно, ничего не поделаешь, тех, кому нравится Пикуль, - помните, вероятно, такого, лет двадцать назад гремел? - всегда будет больше, чем тех, кто предпочитает Тынянова или Трифонова. К счастью, литературные границы канона определяет не пассивное большинство, а творческое меньшинство.

- И все же сколько случаев было, когда писателя при жизни не признавали, а потом, через много лет, вдруг...

Маревин тут же перебивает его:

- Каких-таких случаев? Назовите хотя бы один!.. Непризнанные при жизни гении - это тоже народный миф, утешение графоманов, бьющихся как рыба о лед. Дескать, современники мною пренебрегают, зато непременно оценят потомки. И, пожалуйста, не надо про Кафку - он оба свои знаменитые романы не завершил, потому они и не были напечатаны. И не надо про Андрея Платонова, его не читатели отвергали, а советская власть, это очень специфическое явление. В литературе не было непризнанных гениев, учтите, я проверял. В живописи - сколько угодно. В музыке - вероятно, тоже; не знаю, не могу утверждать. В литературе - категорически нет. Все, кто потом стали классиками, получали признание уже при жизни: больше - меньше, но практически все!

Он слишком горячится и задыхается. Он даже начинает жестикулировать, от чего долгое время себя отучал. Перехватывает удивленный взгляд мэра. Понимает, что надо бы поспокойней, но ведь как: ведь в тысячный раз выслушивает эту непроходимую чушь.

Сколько можно?