Маревин, прикрыв веки, цитирует:

- «Был ясный холодный апрельский день, и часы били тринадцать»... Чувствуешь тайну? Разве часы могут пробить тринадцать раз?.. Или: «В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов, и медленно, как бы в нерешимости, отправился к Кокушкину мосту»... Или, может быть, так. - Он, как физик, прижимает с обеих сторон указательные пальцы к вискам. -«Сторонний наблюдатель из какого-нибудь заросшего липами захолустного переулка, попадая в Петербург, испытывал в минуты внимания сложное чувство умственного возбуждения и душевной придавленности. Бродя по прямым и туманным улицам, мимо мрачных домов с темными окнами, с дремлющими дворниками у ворот, глядя подолгу на многоводный и хмурый простор Невы, на голубоватые линии мостов с зажженными еще до темноты фонарями, с колоннадами нерадостных и неуютных дворцов, с нерусской, пронзительной высотой Петропавловского собора, с бедными лодочками, ныряющими в темной воде, с бесчисленными барками сырых дров вдоль гранитных набережных, заглядывая в лица прохожих - озабоченные и бледные, с глазами, как городская муть, - видя и внимая всему этому, сторонний наблюдатель - благонамеренный - прятал голову поглубже в воротник, а неблагонамеренный начинал думать, что хорошо бы ударить со всей силой, разбить вдребезги это застывшее очарование».

Он так и замирает с оттопыренными локтями.

Что-то вроде забрезжило, но - туманно, туманно, туманно и далеко.

Нет, уже расплылось, безнадежно, не удержать.

Тем более что Дарина уже опять успела к нему прильнуть. Сегодня она не в платье, а в дурацкой желтой футболке с черной надписью «Glaz!», которая оттопыриваясь, так и притягивает взгляд к груди.

И в голосе ее настоящий ужас:

- Неужели наизусть помнишь? Ну ты даешь!..

- А что здесь сложного? И ты будешь помнить, когда писать станешь не абы как.

Она вздыхает:

- Если бы я жила в Петербурге...

Маревин выпрямляется.

- Никаких если, - он жестковатым тоном как бы перечеркивает ее слова. - Знаешь, есть у нас в писательской организации один идиот, который при каждом удобном случае заявляет, что если бы в России была демократия, то он бы уже давно написал гениальный роман. Лично президент ему, видите ли, мешает. Как мешает? Толкает под руку? Колет иголкой в зад?.. Или есть у нас другой идиот, тот много лет стонет, что тоже написал бы гениальный роман, если бы у него было пять тысяч долларов. Дескать, мог бы бросить работу и только творить...

Маревин не говорит, что фамилия первого идиота - Зимайло, а второго... м-да... а ведь уже не вспомнить сейчас, весь такой из себя, животом вперед, с цепочкой часов на пузе, как у купца... да хрен с ними обоими, в конце концов.

- Так вот, оба этих идиота не понимают: роман пишут не потому что есть демократия или пять тысяч долларов, а потому что есть сам роман. И роман пишут не потому что Красовск, Москва или Петербург, а потому что есть история, которую ты не можешь не рассказать. - Он снова цитирует: - «Столица там, где живет поэт», подцепил эту фразу в одном из журналов. И пока Виктор Астафьев жил в деревне Овсянка - это неподалеку от Красноярска - столица российской прозы была именно там. И пока Иосиф Бродский отбывал ссылку в Норинской, столица российской поэзии находилась в Коношском районе Архангельской области. Между прочим, изучал там творчество Одена. А все эти «Представь себе, я здесь одна, никто меня не понимает»... все эти томления чеховских волооких сестер: «В Москву!.. В Москву!..» - просто свидетельство творческого бессилия.

Маревин спохватывается. Что он, черт возьми, делает? Он вспоминает легенду о Гауссе, выдающемся математике, который перед чтением своей первой лекции в Геттингенском университете жутко переживал, как все это пройдет, опыта преподавания у него не было, а выйдя через час из аудитории с выпученными глазами, сказал ожидающим его друзьям: «Господа, я прочел сразу весь курс!» Вот и он, Маревин, сейчас - то же самое. Сколько слов, сколько рекомендаций обрушил на бедную девочку, сколько эмоций, сколько непонятных ей литературных аллюзий. Что она усвоит из этого? У нее в голове, вероятно, уже бешеный винегрет. Однако иначе нельзя. Дарина сейчас пребывает как бы в коробочке: семейное воспитание, школьная дисциплинарность, въевшиеся в подкорку социально одобряемые правила поведения - переходите улицу только на разрешающий сигнал светофора. Надо эту коробочку разломать, взрыхлить почву, позволить зерну дышать. Конечно, прорастать сквозь жесткий дерн трудно и больно, но, что делать, по-другому никак... Хотя в действительности тут настоящая трудность в ином. Настоящая трудность тут заключается в том, что Дарина, пользуясь его отвлеченностью, вновь прижимается, обхватывает его за плечи, тычется, словно котенок, в шею, в скулы, в щеку, чуть ли не в нос, наконец уже прямо в губы, облизывает их карамельно-приторным языком. Жвачку, что ли, какую-то прожевала? И вновь тот же безумный шепот, что как только глянула на него, сразу же поняла... ей не нужен никто, никто, только он... точно молнией обожгло... она на все согласна... слышишь?., на все, на все... Это дьявольское искушение. Чем-то она напоминает ему прежнюю Иршу - та тоже в минуты близости впадала в беспамятство: не помнила потом, что делала, что говорила, иногда проскакивало такое, что сладкой судорогой выплескивался из него сгусток огня. И тогда сама Ирша начинала хрипловато стонать...

Он мельком думает, что ситуация эта имеет некий литературный потенциал. Можно написать роман, где главный герой, странствуя по жизни, как Одиссей по загадочным островам Эгеи, то и дело встречает девушку, причем как бы предназначенную ему судьбой, и каждый раз та же судьба безнадежно их разлучает.

Грустный это будет роман.

Однако, если высветлить языковую палитру, это будет высокая грусть.

Тем не менее искушение пока очень сильное, порождающее иллюзию, что можно встряхнуться, начать жизнь заново, сбросить, точнее сжечь на этом костре весь накопившийся в предыдущих странствиях пыльный, обременительный хлам, отплыть в неведомое, где грезится за сияющим горизонтом Итака. Но в том-то и дело, он тоже хорошо это знает, что никакая новая жизнь его за горизонтом не ждет, мираж развеется, иллюзии выцветут, откроется тот же самый, однообразный бытийный пейзаж, через год новизна ощущений схлынет - и для него, но, что хуже, и для нее. И что тогда им останется? Убийственное разочарование, которое будет не превозмочь?.. Ему хочется ей сказать: «Куда летишь, дурочка? Ведь сгоришь» - или как там в повести у Льва Николаевича? - взять мотылька за крылышки и мягко выпустить в ночь, подальше от смертельного, но заманчивого огня.

Поэтому он раз в десятый уже аккуратно отстраняет Дарину. Ну не совсем аккуратно, поскольку она упорно и яростно сопротивляется. Ей совершенно сносит башку. Кольцо рук ему удается разъять, лишь прилагая немалые силы. Дарина и в самом деле бьется, как мотылек, чуть не плачет:

- Ну почему, почему?..

- Да потому, - так же яростно объясняет Маревин, - что ты видишь во мне не меня, а некий миф, видишь выдуманного тобой человека, - писателя, умного, талантливого, до хрена благородного, до хрена чуткого, полного возвышенных чувств. А это совершенно не так. Я верю, что тебе нравятся, как я пишу, как я думаю, особенно как я говорю. Ты, вероятно, никогда ничего такого вживую не слышала. Но в том-то и дело: автор, тем более талантливый автор, обычно намного хуже собственных произведений, высот личности он достигает не в жизни, а в книгах, куда вкладывает лучшее, что в нем есть. А в жизни это, как правило, совершенно другой человек, обремененный множеством комплексов, которые превращают его в раздражительное, вечно недовольное существо. Я ведь тебе об этом рассказывал. Жить с писателем - это не рай. И не ад, разумеется, не преисподняя семейных конфликтов, но и не вечное творческое горение, скорее - медленная катастрофа как результат его изматывающей битвы с самим собой.

- Мне все равно!.. - шепотом кричит Дарина.

- Ну конечно!.. «Если тебе нужна моя жизнь, приди и возьми ее».

Дарина на мгновение замирает.

- Как ты красиво сказал.

Вот, даже не знает, что это из чеховской «Чайки». Чему их сейчас в школе учат?

Наверное, на уроках сидела, тупо уткнувшись в айфон.

Маревин не уточняет, откуда цитата. Он вместо этого очень спокойным, намеренно отчуждающим голосом говорит, что у них слишком большая разница в возрасте, почти тридцать лет, огромная, запредельная величина. Такой океан времени не переплыть. Даже если иметь в виду только эротические отношения, то многое здесь приходит исключительно с опытом: тебе покажется странным то, к чему я привык, и попросту невозможным то, без чего я уже не в состоянии обойтись. Понимаешь, мы разминулись во времени. У нас с тобой разные языки любви.

Дарина мгновенно интересуется:

- А к чему ты привык?

Ну разумеется, тут же вообразила себе море эротических грез.

Маревин хмыкает:

- Так я тебе и сказал. Ну если по аналогии с литературой, то тебя пока привлекает исключительно кульминация, главное - побыстрее, главное - бурный эмоциональный финал, а мне требуется весь этот сюжет, со всеми его поворотами, подробностями, перипетиями, со всеми его обертонами, рождающими симфонию чувств, и только потом, очень не сразу - умопомрачительный свободный полет.

- Не понимаю, - озадаченно мямлит Дарина.

- Вот, а я о чем говорю?

- Но ты же меня научишь!.. Я буду стараться!.. Ты мне все, все, все объяснишь!..

Маревин хочет ответить ей, что не надо иллюзий. Дескать, любовь преодолеет любые препятствия. Опомнись, не любые и не всегда. К тому же это у нее не любовь, скорее влюбленность: юность, порыв, нетерпение, умноженное на острый гормональный подъем, яркое, но эфемерное, как все чувства в молодости, тоска о несбыточном, сияние идеала, который недостижим. Все это, поверь, быстро развеется. Ответить он однако не успевает. Дарина снова тесно обхватывает его, сцепляя пальцы, так что руки, будто сросшиеся, не разъединить. Маревин и не пытается. Он чувствует, что искушение поднимается выше всех запретных границ. Оно размывает их волной на песке. Ну так и что? В конце концов, это ведь жизнь и есть.

Он тоже обнимает ее.

Дарина порывисто всхлипывает.

И в этот момент раздается звон бьющегося стекла и одновременно - удар, будто у них за спиной, в кабинете, хватили по стене молотком.

Их обоих подбрасывает.

- Что это? - вскрикивает Дарина.

Маревин соображает быстрее ее.

- Тихо!..

Он прислушивается к звуку торопливых шагов, к матерку, невнятному, но все же отчетливому, которым бегущий подбадривает себя.

Поворачивается.

Они встречаются взглядами.

У Дарины в глазах - темный испуг.

Он подталкивает ее:

- Ну-ка давай - быстро отсюда!.. Давай, давай, говорю: уходи!..

В саду - тихо.

Воздух неподвижен и густ.

Сумерки тут же скрывают фигуру, скользнувшую к дальним, подрагивающим огням фонарей.

Полиция приезжает через пятнадцать минут, и тут же обнаруживается, что на парадных дверях, не у галереи, а со стороны Вязовой улицы багровой краской намалевано «УБИРАЙСЯ!». Буквы громадной величины, сделанные явно наспех, кривоватые, в подтеках, в наплывах, захватывают не только дверь, но и часть бледно-серой стены.

В лучах фар - как загустелая кровь.

- Ни хрена себе! - заключает начальник полиции, обозревая эту картину, которую дополняет выбитое окно гостиной на втором этаже. И двумя минутами позже, уже поднявшись наверх, пройдя по хрустящим осколкам стекла, потрогав носком сапога увесистый округлый булыжник. - Откуда же он такой взял? С реки, с того берега приволок, ядрена вошь! Значит, тут не аффект, а заранее обдуманные намерения. Это уже другая статья. - Вздыхает, виновато оглядываясь на Маревина. - Честно скажу: вряд ли мы сумеем его найти. Конечно, следовало бы здесь пост поставить, но где я людей возьму? Сами знаете, что в городе происходит, уже четыре магазина ограблены, сторожа на автостоянке убили, зачем? А от этих, - кивок за спину, где застыл привлеченный шумом военный патруль, - помощи никакой. У них самих вчера бэтээр угнали. Представляете, ядрена вошь, угнать бэтээр? Между прочим, с пулеметом, с боезапасом... - Следует еще один вздох. - Может быть, вам пока в гостиницу переехать? Там, по крайней мере, своя охрана.

Начальник полиции то и дело моргает. Веки его, словно у механической куклы, нервно смыкаются и размыкаются. В глазах - недоумение и обида: за что все это вдруг на него навалилось? И хотя он полковник по званию, грузноватый начальственный человек, с двумя крупными звездами на погонах, вид у него по-детски растерянный: куда бежать, что делать, где бы укрыться, под одеялом, так чтобы никто не нашел?..

Маревин, чувствуя внутри еще не осевшую дрожь, машет ладонью:

- Да ладно... Останусь тут... И не надо поста, только раздражать будет людей...

- Это верно, - соглашается начальник полиции. - Я прикажу, чтобы дежурные группы заглядывали сюда каждый час. На всякий случай. Вот - все, что могу.

Полиция наконец убирается. Вслед за ней, а может быть, даже чуть раньше исчезает и военный патруль. Маревин заметает осколки, ссыпает их в мусорное ведро. На часах - уже четверть первого, полночь - самое подходящее время для нечисти. Дрожь внутри и не думает утихать. Напротив, поднимается, наполняет все тело, до хрипоты дыхания стискивает гортань. Понятно, что в ближайшее время заснуть ему не удастся. Ночь глазами полными ужаса смотрит в окна слабо освещенной квартиры. Сквозь колыхание синеватой листвы доносится шум моторов, перемещающихся по улицам, размытые невнятные оклики, тупой гулкий стук, точно ударили палкой по деревянному брусу.

Неужели стреляют?

От реальности его не может отгородить даже компьютер. Та безумная панорама, которая распахивается на экране, лишь подчеркивает безнадежность здешнего провинциального апокалипсиса. Лесным пожаром полыхает в сетях очередная сенсация: двенадцатилетний мальчик из Португалии, школьник, Тейшейра Ферру написал поэму, причем белым стихом, и Проталина рядом с его родным городком, всего две тысячи жителей, немедленно испарилась. Поэма повествует об ангеле, сошедшем на землю и ведущем с мальчиком диалог о том, что такое праведная и чистая жизнь. Поэму уже переводят на пять языков, тираж, по крайней мере в Европе, предполагается сумасшедший, соответственно ему будет и гонорар. Маревин кивает. Ну, теперь все литературные коекакеры ринутся писать про ангелов, сходящих с небес, и, разумеется, все - белым стихом.