Однако наиболее интересные следствия имела поразительная по смелости догадка Фейнмана, связанная с базовой природой материи.

К тому времени в физике света четко обозначило себя фундаментальное противоречие, на первый взгляд, абсолютно неразрешимое. С одной стороны еще Ньютон в XVII веке обосновал корпускулярную теорию света, которая утверждала, что свет состоит из мелких частиц (корпускул, названных позже фотонами), испускаемых светящимися телами. С другой стороны, в 1803 году Томас Юнг, пропуская свет через две параллельные щели, получил картину интерференции, что вроде бы однозначно свидетельствовало о его волновой природе. Долгое время преимущество было за корпускулярной теорией, тем более что в 1897 году Томсон экспериментально доказал существование электрона, а в 1911 году Резерфорд открыл атомное ядро, после чего Нильс Бор предложил красивую модель атома, в которой электрон являлся точечной, очень малой, но все же материальной частицей, вращающейся вокруг атомного ядра подобно тому, как планеты вращаются вокруг Солнца.

И все было бы в полном порядке, но уже были сформулированы и экспериментально подтверждены принцип Гюйгенса - Френеля, а вслед за ним - уравнения Максвелла, которые прекрасно описывали свет как волну, состоящую из колебаний электромагнитного поля.

Так все же частица или волна? Мир изначально материален или он представляет собой «сплошную среду», то есть поле с бесконечным числом степеней свободы, и тогда основы его расплываются в зыбкой неопределенности?

Прорыв за границы бинарной логики, за пределы триггерного мышления, находящегося в оппозиции либо да, либо нет, совершил Луи де Бройль, выдвинувший гипотезу об универсальности корпускулярно-волнового дуализма. Согласно ей, не только фотоны и электроны, но и любые другие элементарные частицы материи наряду с корпускулярными обладают также и волновыми свойствами. А затем Эрвин Шредингер и другие исследователи превратили эту гипотезу в современную квантовую механику.

Оказалось, что свет (впрочем, как и другие частицы, даже такие крупные как молекулы) имеет двойственную природу и может, в зависимости от конкретных условий, проявлять как корпускулярные, так и волновые свойства, что было довольно быстро подтверждено соответствующими экспериментами.

И вот тут Фейнман высказал парадоксальную мысль. Если в знаменитом опыте Юнга с прохождением света через две параллельные щели и образующем на экране картину интерференции, что, безусловно, подтверждало волновую теорию, поставить перед каждой щелью детектор, регистрирующий фотоны, то это приведет к исчезновению интерференции. То есть волна превратится в частицу, поле - в материю, из «ничего» возникнет вещественный мир. И действительно дальнейшие опыты, именно с постановкой детекторов, показали, что каждый обнаруженный (зарегистрированный) фотон проходит только через одну щель (как классическая частица), а не через обе щели (как следовало бы делать волне). А Карло Ровелли, итало-американский физик, создатель теории петлевой квантовой гравитации, объяснил подобные результаты не абсолютными свойствами элементарных частиц, а взаимодействием наблюдателя (измерительного устройства) и наблюдаемого объекта.

Или короче: наблюдение схлопывает волновую функцию.

Или совсем простыми словами: мир в виде материи существует, лишь потому что мы его наблюдаем.

Данный тезис был назван копенгагенской интерпретацией, поскольку его сформулировали, правда, сугубо предположительно и на академическом языке, Нильс Бор и Вернер Гейзенберг, оба Нобелевские лауреаты, во время совместной работы в Копенгагене в 1927 году.

Это было потрясающее открытие.

Не такое эффектное, разумеется, как взрыв испепеляющей все атомной бомбы, но имеющее гораздо большую ценность для наших представлений о мироздании.

Собственно, оно подтверждало мысль, высказанную еще Протагором (в пятом веке до нашей эры!), о том, что мерой всех вещей является человек.

Или на языке современности:

Человек является онтологическим фактором, стабилизирующим материю.

Материальный мир существует, потому что в нем существуем мы.

Человечество, которое этот мир постепенно осознает.

И, возможно, именно в этом заключается наше вселенское предназначение.

Итак, Проталина начинает их поглощать. Процесс медленный, постепенный, но теперь он заметен даже невооруженным глазом. Преображается дерево через улицу, наискосок от лариного кафе: ствол его чуть оседает, утолщается книзу, обретая форму бутылки, при этом ощутимо подрагивает, пульсирует, расталкиваемый изнутри бешеными упругими соками. А ветви, напротив, концентрируются на вершине - венчиком, изгибаются, как щупальца чудовищного кальмара. Крики, которые слышат Маревин и Лара, объясняются тем, что одно из щупалец обхватило некоего прохожего двумя плотными, мускулистыми кольцами. Вероятно, тот, полюбопытствовав, подошел слишком близко. Теперь дерево пытается закинуть его наверх, там, в центре чаши, колышется многогубый кожистый венчик, обрамляющий пасть, но сил на это у дерева не хватает, оно дергается, подбрасывая добычу примерно на метр, человек бьется, дико вопит, размахивает свободной рукой, другая прижата к телу. Никто не понимает, как его можно освободить. Толпа собралась изрядная, но опасливо держится на расстоянии. Многие крестятся, другие снимают происходящее на телефоны, и ролики, судя по всему, тут же уходят в сеть. Наконец сразу на трех машинах приезжает полиция, с нею - мэр, который тут же начинает распоряжаться, появляется откуда-то пожарный багор с крюком на конце, полицейский сержант неловко тычет им в щупальце, оно конвульсивно выкручивается, разворачивается, схваченный человек кулем шмякается на асфальт, ползет, как гусеница, извиваясь, его подтягивают за руки и несут, укладывают в «скорую помощь».

Тут же разражается громкий скандал: в толпе кричат, что дерево нужно облить бензином и сжечь, пока оно еще кого-нибудь не покалечило, тут же у нас дети играют, но физик, Леонид, появившийся сразу же вслед за мэром, требует, чтобы данный феномен просто огородили: необходимо провести исследования, могут быть получены ценные научные результаты. Толпа возмущенно рычит. Физик, не дрогнув, ссылается на свои полномочия. Мэр, попавший между двух огней, дипломатично ответствует, что немедленно запросит указания из Москвы.

- Это дело государственной значимости... Вне моей компетенции... Пусть думают там...

Он тычет пальцем в небесные выси. А пока по его распоряжению дерево, отступя метров на десять, обносят сцепленным металлическим заграждением, и перед ним выставляется полицейский пост.

Мэр, успокаивая толпу, обещает:

- Вопрос будет решен в ближайшие дни!

В сроках мэр ошибается: не проходит и суток, как обнаруживается, что все уже решено. Ночью Маревина пробуждает гул накатывающихся моторов, по потолку гостиной, окна которой выходят не в сад, а на улицу, проскальзывают синеватые отблески фар. Разбужен и взбудоражен весь город. А утром оказывается, что на основных его перекрестках замерли угловатые серооливковые бронетранспортеры, и солдаты, свесив ноги с брони, цепко озирают окрестности. Выясняется также, что полковник Беляш, обратившись в Москву и получив соответствующую резолюцию, все-таки объявил в Красовске чрезвычайное положение. Власть в городе теперь принадлежит Особому Комитету, в состав которого входят военные и представители гражданской администрации. По радио и местным телеканалам каждые полчаса повторяется обращение к гражданам, где подчеркивается, что Комитет твердо намерен поддерживать в городе порядок и дисциплину. Объявлен комендантский час с девяти вечера до шести утра, распоряжением того же Особого Комитета запрещены любые митинги, шествия, общественные мероприятия. Временно запрещен выезд из города. Запрещено распространение панических фейков в сетях - нарушители будут привлечены к административной и уголовной ответственности. Тем более - это в обращении подчеркивается особо - что никаких оснований для паники нет: Проталина стабилизировалась, по мнению научных экспертов, она перешла в состояние «квантовой летаргии», наблюдения и замеры производятся ежедневно.

Частично это подтверждает и физик, с которым Маревин неожиданно сталкивается в кафе. Здесь Леонид оказывается значительно более разговорчивым, чем в обстановке официального совещания. По его словам, Проталина действительно замерла, и хотя термин «квантовая летаргия» - это, извините, дикая чушь, смысловая абракадабра, изобретенная журналистами, такое «оцепенелое» ее состояние может продолжаться неопределенно долгое время.

- А как же схлопывание? - спрашивает Маревин. - Судя по «Репортажу Деметроса», по признакам, которые он описал, коллапс может начаться в любой момент. Одно это... дерево... чего стоит. ... Или, по-вашему, это все-таки фейк?

Леонид негромко вздыхает:

- «Репортаж Деметроса» - наша общая головная боль. С одной стороны, в ролике есть явные признаки монтажа, доказано экспертизой: квалифицированная, частичная, но все же подделка. И вообще - светящиеся призраки, обволакивающие людей... монстры, выползающие из потусторонних щелей и пожирающие все живое... голоса, вещающие на неведомом языке, от которых у человека вскипает мозг... Несерьезно это, никаких доказательств... С другой стороны, Никос Деметрос - известный физик, это я вам со всей ответственностью говорю, его статьи в «Acta Phaenomena» и других научных журналах никакого отношения к фейкам блогеров не имеют. А с третьей... В Сан-Мормоз он был отправлен Национальной академией наук США, наблюдателем, так же как я сюда от Уральского университета, но не является секретом и то, что его поездку одновременно финансировало и Агентство национальной безопасности Соединенных Штатов. Часть материалов ролика, по заключению тех же экспертов, явно подлинная... Во всяком случае не монтаж. Понимаете?.. В этой истории вообще много загадочного. До сих пор непонятно даже, как ролик мог попасть в прессу, если связи с Сан-Мормозом не было никакой: ни по радио, ни по кабелям, ни через спутник, специально для этого предназначенный, и, по сведениям американских спецслужб, оттуда живым не выбрался ни один человек... Что же до Красовска, меня тут другое пугает...

Он осторожно оглядывается, хотя в кафе, кроме них, нет ни одного посетителя. Солнечная пустота аж звенит. Маревин мельком припоминает, как Лара еще вчера пожаловалась, что к ней никто не заходит:

- За весь день - шесть человек. Это с тобой. А у меня, между прочим, кредит до конца не выплачен.

Вот так!

Мир гибнет, планета проваливается в тартарары, а ее, видите ли, кредит беспокоит.

Впрочем, это естественно.

Наполеона однажды спросили: что делать человеку во времена больших исторических потрясений? Наполеон ответил: заниматься своими собственными делами.

Вроде все верно.

Жизнь должна продолжаться несмотря ни на что.

Однако занимаешься своими собственными делами, а тебя вдруг хватают, вручают ружье и отправляют на край света умирать за империю. Или хуже: занимаешься своими собственными делами, и вдруг - бац! - схлопывается Проталина.

- И большой долг? - как бы мельком поинтересовался Маревин.

Мы ведь чувствуем ответственность за тех, кого приручили.

Лариса фыркнула:

- Наплевать!

Вот это абсолютно правильное отношение.

- Вы тут к людям присматривались? - между тем придвинувшись и понизив голос, говорит Леонид. - Не заметили, что у некоторых глаза - серые, плотные, без зрачков, как вываренный яичный желток?

- Нет, не видел, - почему-то тоже оглядываясь, отвечает Маревин.

У него вдруг словно мелкие муравьи пробегают по позвоночнику.

- А вы присмотритесь. Не у всех, разумеется, не у всех, но их не так уж и мало...

- И что же это, по-вашему?

Леонид пожимает плечами:

- Бог его знает. Можно предположить, что Проталина, перед тем как схлопнуться, особым образом переваривает реальность - вместе со всем, что в ней есть. Вот вы дерево это упомянули. Но мутации такого масштаба не происходят мгновенно. Они осуществляются путем мелких фенотипических изменений, почти всегда можно найти серию промежуточных форм. А тут - раз, и одним махом возникла нездешняя фауна. Может быть, неземная. Или не фауна, флора, хрен ее разберет.

Маревин вздрагивает:

- Почему неземная?

- А где вы такую видели на Земле? Кстати, это не первый случай. В городах, заблокированных Проталинами, если жители не эвакуировались, происходит нечто подобное. Сведения об этом пока закрытые. Прессе не сообщается, но доминирующая гипотеза в экспертных кругах такова: это все-таки не Вторжение, а перерождение в те формы биологического бытия, которые есть и не жизнь, и не смерть.

Леонид залпом допивает свой кофе.

Лара, поглядывающая на них, делает шаг из-за стойки, намереваясь, видимо, подойти, узнать, не надо ли им чего. Маревин ей машет: нет, ничего не надо!

- Значит, город все же на грани схлопывания?

Леонид какое-то время молчит, а потом уже совершенно беззвучно спрашивает:

- Скажите, вы когда собираетесь уезжать?

- Уезжать?.. - Вопрос неожиданный. - Да я... пока... в общем... не собираюсь...

И это чистая правда.

Ему мысли такой в голову не приходило. Разве можно взять и просто уехать? А как же Лара? А как же Дарина? А как же город, который надеется на спасение? Бросить все и сбежать? Пусть они себе загибаются, зато он, Маревин, увидит, как выйдет его новый роман. В руки его возьмет, вдохнет запах страниц. Как это опять же у классика: «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить».

Можно, конечно, уехать.

Можно, конечно.

Но тогда останется лишь податься к Лемехову в духовные аристократы.

Снова наступает молчание.

- А пора? - наконец, не выдержав, из горловой тесноты выдавливает Маревин.

И вновь - молчание.

Физик явно чего-то не договаривает.

- Леонид!

Тот энергично встряхивает головой: